Часть 5. Ошибки.

♪ Aquilo — Sorry ♪

      Мысли разбивались на осколки из-за мечущегося сердца. В голове безостановочно всплывали образы, сменяясь один за другим. И как бы она ни пыталась думать о чём-то другом — о чём угодно, только бы отвлечься от до сих пор пылающих губ — выходило плохо.       Эва стояла посреди большой оборудованной комнаты, находящейся в одном из самых больших шатров, который принадлежал Амену. Её отвели сюда сразу после того, как эпистат объявил своим охотникам о распоряжении, пришедшем от Фараона, наказав никуда не выпускать Шезму без его ведома. А она так и не смогла пройти вперёд, всё ещё продолжала переминаться с ноги на ногу и смотреть на большую кровать, принадлежащую эпистату, простыни которой наверняка пропахли гранатом и миртом — его неотъемлемой частью. Запахом, который отчего-то буквально породнился с её лёгкими.       Иначе, как можно было объяснить то, что они отказывались слушаться её, из раза в раз сохраняя воздух, смешанный с его ароматами, внутри?       Интересно, делил ли Верховный эпистат своё ложе с кем-нибудь ещё?..       Эва тряхнула головой, не желая пропускать в и так разбитые на осколки мысли ещё и эту, но её кусочек так и норовил стать их частью. Он упёрто пробивался внутрь, настойчиво стуча в голове повторяющимися вопросами.       С кем? Как давно? Насколько часто?       Целовал ли он их столь страстно? Обнимал ли так желанно? Шептал ли их имена всё тем же хриплым от возбуждения голосом, от которого подкашивались ноги, а сердце трепетало, как отдельно живущий орган?       Кажется, Эва ещё не до конца осознала, что произошло. Иначе, почему отвлекалась на подобное, не желая проанализировать случившееся?       Верховный эпистат поцеловал её. Сам.       Амен поцеловал её.       Щёки запылали багряным румянцем, а подушечки пальцев прикоснулись к губам — все ещё хранившим его вкус.       Это было так… невообразимо       Неправильно до отвращения к самой себе.       Она так сильно ненавидела себя за то, что поцеловала его в тот вечер перед отъездом. Великий Ра, как же она себя корила. Но кого стоило ненавидеть теперь? Его — за непозволительное поведение? Или себя — за то, как она реагировала на его прикосновения, не прекращая плавиться от поцелуев, воскресая каждый раз, когда душа металась внутри, желая вырваться наружу и прикоснуться к его — казалось бы, такой недоступной прежде, но приоткрывшейся сейчас?       Проклятое тело. Оно не должно было реагировать на него так.       Нельзя было падать в этот непозволительный омут с головой. Нельзя было позволять себе чувствовать подобное. Особенно к нему.       Она до сих пор не могла понять, от чего эпистат и сам окунулся в эту бездну вместе с ней. Почему поцеловал её, так решительно завладевая сознанием и поселяясь в мыслях?       Чтобы отвлечь её от болтовни?       Очевидно.       Он просто устал от её упрёков, взбесился из-за того, что Эва приняла возможность прожить чуть дольше без благодарности.       Но как она могла быть благодарна за подобное унижение? Работать на охотников, чтобы позволить лёгким вбирать воздух дольше положенного, было ужасно. Работать на врагов, пожизненно убивающих таких, как она. Разве могло быть что-то хуже?       Разве сама смерть была хуже этого?       Эва качнула головой и прошла вперёд, чувствуя, как усталость незаметно пробиралась под рёбра. Тело постепенно становилось ватным: адреналин отступал, возвращая на своё место изнеможение. Сутки без сна, полные потрясений, не сказались на ней бесследно. Она чувствовала, как от усталости под глазами начинала морщиться кожа, а когда приходилось моргать, Эва осознавала, что держит глаза закрытыми чуть дольше положенного.       При всём нежелании касаться простыней, на которых, возможно, Амен развлекался с разными девушками, она отбросила отвращение и легла на кровать, вдыхая — кто бы сомневался — его аромат. Исключительно. Без посторонних примесей. Только мирт и гранат.       Надоедливый мирт и гранат.       Она громко выдохнула от недовольства, что оказалась здесь. Но, кажется, всё ещё не могла поверить в то, что вместо казни этим утром получила новые для неё ощущения. Такую небывалую страсть, от которой кружилась голова, и все проблемы уходили на второй план.       В том шатре её не волновало ничего, кроме его рук, сжимающих талию, кроме близости, от которой кружилась голова и губ — таких напористых, желанных и невообразимо мягких.       Пусть сам Анубис заберёт её в Дуат, если она ещё раз позволит себе подобную беспечность.       Надо будет обязательно воспользоваться шансом отсрочки казни для того, чтобы попытаться сбежать.       Убраться прочь из Фив, уехать так далеко, чтобы охотники её не нашли.       Чтобы он никогда не нашёл её.

***

      Ярость, живущая в Амене в это мгновение горела ярче, чем в моменты, когда ему приходилось убивать Шезму собственными руками.       Он ненавидел себя. Ненавидел её.       Особенно её за то, что заставила ощутить, как в груди забилось давно небьющееся сердце.       Ему нельзя было испытывать подобные эмоции, ибо они мешали разуму выполнять работу, к которой эпистат стремился слишком долго для того, чтобы какая-то девчонка всё испортила. Он шёл к этому не один год, добивался признания Фараона, уважения охотников, но что теперь?       Амен шумно выдохнул, сжимая в руке письмо с печатью Фараона. Не стоило кому-либо его видеть. Нужно было унести в свой шатёр и убрать подальше, а пока решить, что делать с Шезму, которую он должен был прикончить ещё несколько часов назад.       Вдох.       Мысли, пробравшиеся под подкорку — о её неверящем взгляде, раскрасневшихся щеках, дрожи, которая сковывала девичье тело. О ней.       Выдох.       Воспоминания о слиянии губ, о её руках, блуждающих по его телу, о близости, которая скручивала тугой узел внизу живота и заставляла синдон становиться лишь теснее с каждой новой секундой.       Вдох.       До сих пор отражающийся эхом в голове стон. Её мелодичный голос и имя, сорвавшееся с губ в яростном желании и неутолимой мольбе.       Выдох.       Осознание, что близость с ней абсолютно запрещена. Что именно он может стать палачом на её безжалостной и неотложной казни, в которой она податливо склонит голову над плахой, собственноручно вручая ему орудие для кары — своё сердце. Доверится. Начнёт чувствовать. А после — погибнет.       Это всё было неправильно.       Он отправился в свой шатёр, намереваясь прямо сейчас прекратить их муки, раз и навсегда лишая возможности знать друг друга — совершить то, что обязывало его выполнить само предназначение.       Вот только когда Амен переступил порог, вся былая ярость отчего-то улетучилась, приглашая на своё место иные чувства. Запретные.       Его взгляд вперился в кровать, на которой лежала девушка, свернувшись калачиком и умеренно посапывая. Она спала на его месте. Даже предпочла ту же сторону, ту же подушку, что и он. Её угольные чёрные волосы обрамляли смуглое лицо, а длинные ресницы слегка подрагивали. Возможно, ей снился сон?       Такая невинная, смиренная, почти беспомощная. Впервые не спорящая и не пререкающаяся. Тихая.       Такой он её ещё не видел.       Амен не знал, почему внутри груди что-то сжалось от осознания её судьбы. Мысли о том, что на его кровати спала Шезму улетучивались. Сейчас перед ним была обычная девушка, и ему вдруг стала приятна мысль, что именно она уснула на его кровати, доверившись.       Подойдя ближе, эпистат смерил Эвтиду взглядом, отмечая на лице признаки усталости. Удивительно, но он и сам не помнил, когда в последний раз спал. Сейчас было не до этого, да и ему не хотелось тревожить Эву. Ей нужно было поспать, восстановить силы, отдохнуть, — слишком многое легло на плечи юной девчонки.       Исфет, и почему он не мог перестать чувствовать это неукротимое волнение?       К тому же, днём им нужно было отправиться по делам. С черномагом ему, возможно, и правда открывались бы пути, прежде немыслимые, но способные привести к цели расследования хвори.       Только бы она согласилась сотрудничать.

***

♪ Can I Exist — Missio ♪

      Проснувшись, Эва не ожидала увидеть чужую кровать. Ей снились семена граната, вкушая которые, она буквально купалась в гранатовом соке с примесью веток мирта.       Теперь она поняла, почему.       Проклятый гранат. Ненавистный мирт.       Она как будто поменяла стены темницы на плотные ткани шатра, всё ещё сковывающие её оковами. Однако, теперь ароматы изменились: привычные, принадлежащие эпистату скрылись за теми, которые пробрались в лёгкие, заставляя урчать живот. На гердионе стояла большая тарелка, пестрящая приготовленными овощами с мясом, и кувшин с молоком.       Сколько она уже не ела?       Долго, судя по спазмам, сразу же сковавшим живот.       Эва села на кровати, подбираясь поближе к гердиону и вдохнула разнообразие ароматов. Зря. Теперь есть хотелось ещё больше. Однако, решив, что она потеряет уважение к самой себе, воспользовавшись этим «доброжелательным» жестом со стороны охотников, Эвтида отодвинула тарелку подальше, не решаясь её разбить. Всё же, она не терпела неуважения к еде.       А вот молоко выглядело очень желанно. Пить хотелось сильно.       — Поешь.       Его голос — такой резкий и прогремевший, как гром среди ясного неба, заставил её вздрогнуть. Однако, взгляд в его сторону Эва всё равно не перевела. Не хотела видеть, то ли, точно зная, что начнёт ругаться, то ли беспокоясь, что и вовсе не найдёт слов, а лишь раскраснеется, как маленькая девочка.       Она лишь показательно отодвинулась подальше и скрестила руки на груди, едва ли замечая внушительную фигуру эпистата боковым зрением.       Проклятье, кажется, алых пылающих щёк ей всё же не избежать.       — Вздумала заморить себя голодом досмерти?       Эва закатила глаза. Его тон был, на удивление, строгим. Будто он не хотел этого. Но какая ему была разница? Даже если Эва умрёт, он в праве найти себе другого черномага для выполнения грязной работы.       — Лучше так, чем стать твоей ручной зверушкой в ожидании смерти, — проклятье, она ведь собиралась молчать. И всё же, изворотливый язык не смог сдержаться от громких слов.       Амен встал напротив неё, заставляя задержать взгляд на уровне его талии. Она так сильно не хотела смотреть ему в глаза, но эпистат не оставил ей выбора. Его прохладные пальцы коснулись подбородка, заставляя пылать места соприкосновения, вынуждая запрокинуть голову и всё же пасть в омут ледяных глаз. Предательский румянец всё же поцеловал её щёки, а в голове, словно по щелчку, стали проноситься воспоминания.       Великий Тот, она готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не думать об этом сейчас.       — Если бы ты была моей ручной зверушкой, Эвтида, — его холодный палец очертил скулу, невольно посылая по телу лёгкую пургу мурашек, — не сидела бы сейчас здесь без дела.       Она сглотнула ком волнения, не зная толком, от чего сейчас плавилась больше — от его хриплого голоса, пронизывающего до глубины души или от пристального взгляда, в котором горело пламя разврата пришедших на ум мыслей.       — Внимай моим словам внимательно, господин, — схватив его руку за запястье, Эва поднялась с кровати, наплевав на отсутствие расстояния между их тел, поэтому, прикоснувшись к его прохладному торсу, вздрогнула, едва удерживаясь от того, чтобы отпрянуть. — Я не стану служить тебе или твоим охотникам! Даже если убьёшь меня прямо сейчас.       Она ожидала чего угодно: лезвия, которое сразу же рассечёт кожу на её шее, громких слов, его ярости или крика. Но его реакция несказанно удивила Эвтиду, заставляя вскинуть брови.       Он усмехнулся.       Просто усмехнулся, гиена его раздери.       А после толкнул её обратно. Не сильно, но уверенно, так, чтобы она упала на кровать, но приземление оказалось мягким. Не убирая ухмылку с лица, Амен приблизился, ставя колено на кровать — прямо между её бёдер. Заставляя низ живота воспылать от этой близости.       Она едва ли удержала стон, меняя его шумным вздохом, и неосознанно облизала губы.       — Ты же не лишилась разума, Эва, — он наклонился чуть ближе, нарочно прикасаясь к ложбинке груди и проводя ладонью вверх — медленно, мучительно, заставляя её невольно приоткрыть рот, дабы начать вбирать в себя чуть больше воздуха. — Неужели не рассматриваешь возможность сбежать или укрыться от моих глаз? — его рука настигла шею, слегка сжимая, а большой палец ласкающим движением добрался до губ. — Включи фантазию, маленькая Шезму.       Вот только фантазия подкидывала варианты отнюдь не побега. Она молила Эву пожелать остаться здесь — на его кровати, в непозволительной близости с его телом, с ним.       Всё нутро реагировало на него совсем не так, как Эва бы хотела. Предательски. Мучительно. Уничтожая её саму, её гордость и выдержку.       Одна секунда отделяла её от падения в уничтожительную бездну — оковы его губ.       Одна ничтожная секунда.       — Амен, — голос Тизиана, прозвучавший за пределами шатра, прервал биение сердец, стремившихся разбить грудную клетку.       Между ними оставалась всего пара дюймов и это проклятое шумное дыхание, заполнившее всё пространство. Амен отстранился — неизбежно, быстро. Он унёс за собой напряжение, которое мучило Эву, разрастаясь очередной волной возбуждения, которая вновь оставила её неудовлетворённой.       — Мы выдвигаемся через несколько минут, Эва. С тобой или без тебя. Подумай.

***

♪ Song of the Crimson Nile — Tension ♪

      Стены знакомой гробницы холодили кожу от воспоминаний о предыдущем посещении. Эвтида уже приезжала сюда вместе с охотниками и Ливием — лекарем, которого она давно не видела.       Мумия эпистата Яхмоса. Его Ка, вступившая с ней в контакт. Холод, пронизывающий каждую клеточку тела. Всё это она обследовала с Ливием, пытаясь записывать информацию под его быструю диктовку.       Интересно, он или её друзья уже смирились с тем, что она стала жертвой охотников? Знают ли об этом? Или ещё даже не обнаружили её пропажу?       Не важно. Сейчас это было совершенно не важно, учитывая обстоятельства. Они бы всё равно не отправились на поиски, особенно к тем, кто мог их убить.       Черномаги беспокоятся только о себе и о собственной жизни. Так их учили. Так у них было заведено.       Охотники отправились в эту гробницу повторно, уверяя себя в том, что некромантия в кои-то веке смогла им понадобиться. Удивительно, но они и правда моментами нуждались в магии Шезму, вот только чтобы признать это, были слишком горды и имели большое самомнение.       Помимо Эвтиды и Амена, отправилось ещё два охотника: Тизиан и Ёран. И если с первым Эва была знакома, то со вторым практически не общалась, даже когда все вместе жили в Фивах. Когда они прибыли, Эва узнала, что охотники хотели, чтобы она вступила в контакт с Ка погибшего предшественника Амена — Верховного эпистата Яхмоса.       Вот только это и было их главной ошибкой. Говорить о целях после приезда — глупо. Охотники ведь не знали, что Эве уже удавалось говорить с Яхмосом, а оттого и оступились, притащив её сюда без ведома.       Отвернувшись от монолита, на котором лежал саркофаг, Эва посмотрела на Амена, спустившегося с ней вниз и закатила глаза, не скрывая своего недовольства. Жаль, что Тизиан и Ёран остались охранять вход в гробницу, так бы она высказала бы и им пару «ласковых» слов.       — Я уже беседовала с ним, когда мы были здесь в прошлый раз, — она тяжко вздохнула и, обогнув эпистата, отправилась в сторону лестницы.       Вот только его цепкая хватка не позволила ей пройти и нескольких шагов, когда тяжёлая рука сжала предплечье.       — И?       Эва обернулась, качая головой, и улыбнулась, одним лишь своим видом показывая, какую ошибку совершил Амен, когда поймал её у темницы.       — Не смогу пообщаться с ним больше нескольких секунд без маски, — она притворно сморщила переносицу и свела брови, выражая грусть. — Как жаль, что вы от неё избавились.       Амен недовольно поджал губы, одновременно злясь на себя за то, что не уточнил этот момент перед выездом и разрываясь от желания смахнуть с лица Эвы подобное выражение лица, прижав её к стене, и…       Даже несмотря на то, что они находились в гробнице.       Даже наплевав на то, что рядом лежала мумия его предшественника.       К Анубису.       Не стоило думать об этом сейчас.       — Мы вернёмся и сделаем тебе маску. Это сложно?       Эва пожала плечами и высвободила руку из хватки Амена, чувствуя непозволительную для этого места реакцию её тела на его прикосновение.       — Нет. Но я хочу ещё и свою мантию, — довольная собой, она сложила руки на груди и усмехнулась, замечая на лице Амена изменения.       Он подошёл ближе, грозно возвышаясь над ней и прошипел сквозь сжатые зубы:       — Если это твоя очередная игра, забудь, Эва. Мы пытаемся побороть хворь, — голубые глаза сверкнули злостью. — Это общая проблема.       Она опешила от смены его настроения и отступила назад, пряча улыбку за серьёзностью. На одно короткое мгновение ей даже стало страшно.       Сердце пропустило удар.       — Я не вру, — сказала она, кивая в подтверждение, впервые понимая Амена. Он действительно хотел помочь Египту, действительно желал, чтобы люди прекратили умирать, и от этого уважение к этому мужчине лишь увеличилось, развязывая язык. — В прошлый раз Яхмос рассказал мне, что его убили во сне. Кто-то из приближённых к Фараону, он не сомневался. А ещё, — Эва задумалась, вспоминая слова духа. — Он был рад, что пока не все черномаги вымерли. Это удивительно, учитывая то, кем он был. Сказал, что хотел вставить своё слово против убийства Шезму. И упомянул, что в его мумии нет внутренностей. Ливий в этом убедился.       Амен с недоверием смотрел на Эвтиду, но слушал её внимательно, не перебивая. Возможно, где-то в глубине души он хотел ей верить?       — Что-нибудь ещё?       Эва кивнула.       — Ливий увидел порезанную ткань на мумии, сказал, что это точно было сделано ножом, — Эва пожала плечами и взглянула в сторону лестницы, — он рискнул предположить, что преступники всегда возвращаются на место, где им что-то было нужно. Поэтому, здесь небезопасно.       Амен обернулся на саркофаг и вновь вернул взгляд на Эвтиду. Прищурившись, он обдумывал её слова недолго, не больше нескольких секунд, однако дал ответ достаточно быстро.       — Тогда нет смысла задерживаться, — он указал рукой на выход, пропуская Эву вперёд. — Без твоей маски и мантии нам всё равно здесь нечего делать.       Она ступила на первую ступеньку, точно зная, что Амен шёл следом — слышала каждый тяжёлый шаг. Эва уже увидела охотников, которые ожидали их на выходе, как вдруг в сердце пробралось что-то неспокойное.       Будто древо раскололось, пуская острейшие щепки в её душу, по непонятным причинам терзающие нутро.       Она услышала звук металла, пронзившего плоть.       Почувствовала всего через пару секунд, как кто-то сзади оттолкнул её в стену, громко крича:       — Смерть охотникам! Смерть эпистату!       И следом ставший хриплым от слабости голос Амена:       — Тизиан! Держи его!       Эва, небольно ударившись о стену, быстро пришла в себя. Она обернулась, замерев на месте от увиденного: эпистат едва стоял на ногах, схватившись за бок, из глубокой раны — явно сквозной — стекала ручейком рубиновая жидкость, орошающая светлый каменистый пол. Несмотря на сильное увечье, он выпрямился, желая настигнуть попытавшегося убить его человека, но отчего-то, сделав лишь один шаг вперёд, упал. Громко. С грохотом.       Проклятье!       Лёгкие, очевидно, и вовсе позабыли, как вбирать в себя воздух. Тизиан кинулся помогать Верховному эпистату, и Эва даже не заметила, как он оказался здесь.       — Лезвие отравлено, — прошептал Амен, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, заставляя сердце разбиться на осколки.       Мельком взглянув наверх — в сторону выхода, Эвтида заметила, как Ёран скручивал напавшего на Амена мужчину. Он был занят только им в то время, как Тизиан пытался остановить непрекращающуюся кровь, покидающую и без того бледное тело эпистата.       И ведь это был тот самый шанс, о котором говорил Амен.       Та самая возможность, чтобы сбежать.       То самое мгновение, когда перед ней встал выбор.