Глава 10. Встревоженность.

♪ Enemy — Woodkid ♪

      Шезму.       Черномаги, повелители чёрной магии, нелюди.       Истерзанные самой природой души.       «Никто! Никто, кроме наместника бога и его жрецов, не может пользоваться магией! Такая сила должна быть подконтрольна!» — Так однажды сказал Фараон, создавая новый уклад жизни, который полностью изменил судьбы жителей Египта.       Когда Эва покинула покои, Верховный эпистат отчего-то задумался именно об этом. О злобе, вынашиваемой годами, о ненависти, которую он должен был питать к таким, как она. Это действительно было заложено в него самой природой с момента рождения, приносило в жизнь смысл.       Но отчего тогда отступало под натиском мыслей о ней?       Верховный эпистат, наделённый полномочиями самим Фараоном обязан думать головой, а не...       Амен прикрыл глаза, пытаясь выровнять сбившееся дыхание от близости, которая выводила его чувства на новый уровень незнакомых доселе ощущений. Прежде он множество раз был близок с женщинами, когда находил на них время. Удовлетворение потребностей легко давалось любому охотнику, ибо их не обделяли вниманием во время остановок в больших поселениях.       Никогда не обделяли. Особенно эпистата.       Женщины были покладисты, трепещали то ли перед его статусом, то ли просто боялись, что он по ошибке примет их за Шезму и казнит.       Так или иначе, они желали разделить с ним постель.       Это было скучно. Безэмоционально. Однотипно. И каждый раз имена не запоминались, лица стирались из памяти. Пропадали и мысли, не нашедшие отклика в эмоциях.       Но почему тогда из головы не выходило имя Дарующей жизнь?       И кто бы знал при первом их знакомстве, что в какой-то степени жизнь она ему действительно подарит?       Амен охотился на Шезму сколько себя помнил, будучи учеником своего отца. Он знал о них всё, ибо сведения о врагах были гораздо важнее любых других: чтобы вычислить черномага, необходимо было понимать принцип их работы, знать о том, что они сеяли в ночи, когда сам Амон Ра закрывал глаза, а солнце уступало небосклон несговорчивой луне.       Для него не было секретом, что онейромаги, вступив в контакт с Ка человека, уносили свой образ из сна, не позволяя заказчику его запомнить. Чаще всего те, с кем работали Шезму, не могли рассказать, что именно они видели в сновидениях, с кем общались, о чём были те самые сны.       Не оставалось ничего. Совершенно.       Они уничтожали любое воспоминание о том, что происходило в момент соприкосновения душ.       Но…       Мало кто знал о том, что при неправильном завершении обряда, заказчик мог погибнуть, а черномагам приходилось долго восстанавливать свои силы.       Если связь прерывалась резко, и завершение обряда не было в планах Шезму, облик мог остаться. Память не уничтожала силуэты из мелькающих снов во время странствия черномага по закоулкам разума.       Поэтому Амен помнил.       О том, как Эва проникла в его Ка. О том, как отыскала душу в самом страшном, ненавистном сне.       Он был уверен в том, что Шезму не просто так появилась посреди пустыни рядом с телом его матери. Дело было вовсе не в том, что Эвтида внезапно стала частью неизменного сна.       Она пришла к нему сама. По своему желанию.       Она пришла его спасти.       Удержать между миром живых и путём, ведущим в Дуат.       Верховный эпистат неспешно вздохнул и сел обратно на кровать, уставившись прямо перед собой. Он не видел своего шатра, не видел светлых простыней и даже ложе. Он погрузился туда, где боялся находиться каждую промозглую ночь: в воспоминания о сне, которого не желал видеть.       Тело мёртвой матери, потерявшее тепло и внезапно охладевшее посреди, казалось бы, горячих песков пустыни. Её пустые, стеклянные глаза, которые больше не прольют слёз радости о сыне. Высохшие и побледневшие губы, которые никогда не прошепчут слов любви.       В этом сне краски практически не имели цвета, звуки уничтожались пространством, а детали постепенно стирались. Оставался лишь эпистат, сидящий на коленях пред матерью, и тишина, окутывающая округу.       Только не в этот раз.       Смуглая кожа, обрамлённая светло-голубой тканью фатинового калазариса, и пятно густых чёрных волос, неожиданно подарившие цвет и окрасившие разум в разнообразные краски, вырвали в тот момент Амена из замкнутого круга повторяющегося сновидения.       Она пришла, принося за собой свободу.       От скорби, от боли. От страха.       Она пришла, даруя невосполнимую поддержку.       Коснулась спины, вырывая его из оков многолетнего холода. Подарила тепло. Заставила вздрогнуть. Но не от неожиданности или нежелания, нет. От боязни спугнуть мираж, пришедший к нему в пустыню ярким караваном.       Её голос, дарующий успокоение, лёгкие объятия, отнимающие боль, — всё это развязало язык. Заставило его рассказать ей о прошлом, о том, почему этот сон терзал его на протяжении многих лет, почему не покидал мысли.       А она слушала. Так спокойно. С интересом.       Она прониклась каждым словом, а не ушла, как только увидела мгновение его слабости.       Она осталась и после, когда прочувствовала его боль настолько, что не смогла скрыть слёз.       Возможно, именно так черномаги и помогали людям? Они забирали их боль себе. Перенимали злостные эмоции, избавляли от ужасов ночи.       Ей удалось забрать и его боль. Ровно до тех пор, пока облик матери не сменился Эвтидой. До тех пор, пока её кровь не начала стекать по его рукам, вторя тому, что он натворил.       Пока Амен не осознал, что отныне, стоило ему совершить казнь над Эвой, иной сон станет преследовать его всю оставшуюся жизнь.       Сменится не только облик девушки, но и тот, чьи руки окрасятся в рубиновый цвет смерти.       Зачем она тогда проникла в его Ка? Почему пришла помочь? Отчего не убежала, когда представился шанс?       Насколько часто осуждённые склоняли головы, помогая выжить собственному палачу?

♪ Path 5 — Max Richter ♪

      — Амен?       Принявшее наконец-то звуки пространство, внезапно донесло до эпистата, что его имя повторялось уже ни один раз, пока он окончательно его не расслышал.       На пороге стоял Тизиан. В его глазах можно было прочитать сразу несколько эмоций — радость от пробуждения Верховного эпистата, ступор от незнания, почему тот не реагировал на своё имя, и что-то ещё…       — Проходи, — твёрдо сказал Амен, мотнув головой, чтобы окончательно отогнать от себя назойливые мысли и, наконец, вернуться из воспоминаний в шатёр.       Тизиан пришёл не с пустыми руками: он принёс с собой молоко и, кажется, наполненную разной едой тарелку. Наверняка хотел, чтобы эпистат подкрепился, а это значило, что он уже был осведомлён о его пробуждении.       — Шезму обмолвилась? — спросил Амен, кивая на поднос, который охотник ставил на стол.       Тизиан обернулся вполоборота и, слегка склонив голову, усмехнулся, выгнув бровь.       — Почти, — он пожал плечами и скрестил руки на груди. — Я понял это, когда она влетела в шатёр и, отвернувшись, легла на кровать со словами: «Даже если умолять будет, назад не вернусь».       Амен вскинул брови, не ожидая подобных слов, но быстро принял равнодушное выражение лица, гася в себе эмоции.       Непокорная, посмотрим ещё, кто кого о возвращении молить будет.       — Рад, что ты в очередной раз выкарабкался из лап самой Смерти. Хотя, признаться честно, не думал я, что она отпустит, в этот раз крепко-накрепко в тебя вцепилась. Хотя верил, конечно, в лучшее, — Тизиан осмотрел эпистата с ног до головы, уделяя особое внимание бинтам на теле. — Если бы не Эва с Ливием, уже мерки бы с тебя для саркофага снимали.       Ливием?       — С кем? — Амен поднялся с кровати, возвышаясь над охотником, прищурился. — Я отдал приказ.       Слишком резко на фоне прежнего дружелюбия. Слишком холодно.       — Знаю, — Тизиан отступил на шаг, не желая испытывать на себе гнев Верховного эпистата. — Эва настояла, когда кинулась тебя спасать. Вариантов не было, и без препираний ждали долго. Хорошо, что ослушались приказа, иначе от тебя бы ничего кроме последних слов и не осталось.       — Тизиан, — сквозь сжатые зубы прошипел Амен.       — Я не жалею о содеянном, даже если поплачусь. К тому же, Ливий не знает, — охотник выпрямился, вперивая взгляд в подбородок Амена, не находя смелости заглянуть в глаза. — Он ничего не знает про Эвтиду. Пойми, жизнь твою было важнее спасти, чем думать о сохранении тайны.       Амен тяжко вздохнул, сжимая челюсти. Скрепил руки за спиной и посмотрел на Тизиана сверху вниз, словно учитель на провинившегося ученика.       — Дело вовсе не в Эве, Тизиан. Ливий хороший лекарь, но он также хорош в своей болтовне. Охотники ушли из Фив, сказали, что надолго, возможно — навсегда, а сами притаились в пустыне, выслеживая черномагов в ночи. Это ли не повод для сплетен? — эпистат качнул головой, отгоняя мысли о наказании и поспешил усмирить гнев. — Давно пора было отослать тебя в другой отряд.       Другой отряд. Он всё-таки сказал о том, чего охотник боялся больше всего.       Тизиан кивнул. Спрятал свой удивлённый взгляд, направляя его в пол, когда поклонился. Засобирался уходить, ибо знал, что был вынужден собрать вещи до потёмков. Перечить Верховному эпистату он не мог, как не мог более найти объяснения своему проступку.       Почти попрощался.       — Но с моей стороны было бы кощунством отослать того, кто спасал мне жизнь больше раз, чем был я ранен, — прохладная белёсая ладонь легла поверх широкого плеча охотника, когда он с неверием поднял взгляд на господина, ставшего товарищем, ни раз выручавшего его из западни. — Надеюсь, никого из наших не заметили, когда за лекарем ходили?       Воодушевившись, Тизиан рьяно мотнул головой, убеждая эпистата в чистоте проделанной работы.       — Никто не прознал о возвращении охотников.       — Никто и не должен, — кивнул Амен, замечая во взгляде Тизиана именно то, что ему было нужно — преданность, коей было не сыскать в любых других. Почти. — Вернись лично в поселение, отведи Ливия обратно, иначе его долгое отсутствие начнёт вызывать вопросы. Позаботься о том, чтобы ему даже в голову не пришло болтать о том, что было. И, Тизиан, — эпистат нахмурился, вспомнив о первопричине подобных забот. — Тот, кто устроил покушение, пойман?       — Дожидается в темнице, господин. Охотники пытались выведать информацию, но он молчит, будто язык себе откусил.       Эпистат усмехнулся.       — Тогда нам с тобой пора взяться за дело, Тизиан. Давно не приходилось развязывать откусаный язык.       Давно им двоим не приходилось выведывать информацию. И пусть способы были не самыми приятными, каждый из таких случаев до сих пор покоился в сознании.

***

      Эва долго ворочалась с боку на бок. Думала, не могла заснуть. Тизиан так и не сообщил, куда держал путь, даже не намекнул, на какое дело они с Аменом могли отправиться. Однако, она была очень благодарна ему за новую одежду.       Единственное, что беспокоило давно, — это отсутствие возможности как следует помыться. Кувшины с водой не удовлетворяли должным способом всех потребностей.       Необходимо было поговорить об этом с Аменом.       Негоже ведь столь красивые ткани надевать на плохо помытое тело. Поэтому, следовало встать, отправиться в шатёр Верховного эпистата и…       И что дальше, Эва? Отчего ты уже полночи пытаешься найти причины для встречи с ним? Почему никак не отпустишь из мыслей?       Она резко села на кровати, с силой опуская руки на светлые простыни. Откинула от себя одеяло. Осмотрела новый чёрный калазарис, приятно обтягивающий тело, без излишних каменных украшений, которые могли бы больно впиваться в кожу во время сна.       Ещё утром она пообещала себе, что не вернётся в шатёр к эпистату, пока он сам об этом слёзно не попросит, а теперь отчего-то придумывала способы туда попасть.       Зачем?       Почему душа так и тянулась обратно к нему, не находя покоя вдали от ставшей привычной картины: закрытых век, обрамлённых на редкость белыми ресницами, которые слегка подрагивали от движения зрачков во время сна, от его спокойной ауры, в объятиях которой Эвтида чувствовала себя необъяснимо комфортно.       Она тянулась к нему.       И это было отвратительно неправильно. Необъяснимо. До тошноты противно от самой себя. Такой глупой, что сил не было терпеть себя такую.       И всё же…       Эва вздохнула и, набравшись смелости, покинула ложе. Возможно, она могла договориться с охотниками, которых оставили её сторожить? Сказать, что плохо себя чувствовала или соврать им о том, что забыла в шатре Верховного эпистата нечто важное…       Свою гордость.       Эва фыркнула сама на себя за подобные мысли и закатила глаза.       Ничего подобного!       Она только выиграет от того, что застанет его врасплох утром, когда он вернётся.       Усмехнувшись своим мыслям, Эва подошла к выходу из шатра, слегка выглядывая за пределы, чтобы переговорить с охотниками.       Только вот, разглядев луну, осветившую бледно-синим светом потерявшую свою золотую россыпь пустыню, она не заметила у шатра ни единой живой души.       Только тишина.       Безмятежность.       Свободная дорога.       Она вышла наружу, затаив дыхание и замерла на месте, взглянув сначала в сторону шатра эпистата, а после — в обратную — туда, где был проложен путь к побегу.       Сердце внезапно пропустило удар.

***

♪ To the end — Ben Foster ♪

      Пот неприятно стекал по фарфоровому телу, смешиваясь с грязью и кровью. Но не своей. Чужой.       Аромат смерти постепенно окутывал темницу, ибо её гость был на волоске пред последним вздохом.       Пытки длились уже несколько часов, не принося толком никаких результатов. Истерзанное тело черномага, напавшего в гробнице на Верховного эпистата, уже не демонстрировало свободных от побоев мест.       Глубокие от порезов раны прерывались гематомами; из-за обилия синяков и крови невозможно было различить цвет кожи мученика, но он лишь отхаркивался кровью и смеялся.       Так противно. Так звонко.       Хотелось просто прервать его жизнь и наплевать на ответы, которые Амен с Тизианом выбивали из него на протяжении долгого времени.       — Раз тебе настолько наплевать на собственную жизнь, почему не покончил с собой, как только попался? — крепкая хватка на шее черномага и без того не пропускала воздух в его лёгкие, заставляя задыхаться, но эпистат лишь сильнее сжал руку, после чего резко отпустил, позволяя ему вдохнуть необходимый воздух.       Но вместо этого мужчина вновь рассмеялся, заставляя Амена оскалиться от неприязни. Поданный только что Тизианом клинок пронзил плечо черномага в ту же секунду, когда его смех сменился на кашель, смешанный с оглушающим криком боли.       А потом стало тихо.       Резко. Ожидаемо.       — Узнаёшь клинок? — проследив за взглядом мужчины, эпистат впервые за долгое время разглядел в его глазах мгновенный испуг. — Как иначе? Разве можно не признать собственное орудие? — одним резким движением, Амен вытащил клинок, позволяя очередной струе алой жидкости с противным звуком брызнуть на него, а после начать постепенно стекать по телу черномага. — Как думаешь, на лезвии ещё остался яд? Наверняка из-за малого количества он будет убивать тебя ещё дольше.       Верховный эпистат поднёс лезвие прямиком к шее мужчины и слегка наклонил голову набок, шипя сквозь стиснутые зубы:       — Или я могу гораздо раньше закончить твои страдания, если ты заговоришь.       — А толку уже скрывать? — испуг в глазах Шезму сменился очередным задором. — Мне нужно было лишь задержать тебя здесь подольше в случае, если не сдохнешь. И мне удалось! — он вновь безумно захохотал, на короткое мгновение отгоняя вспыхнувший гнев эпистата, заменившийся новой эмоцией. — Мне удалось, а, значит, они точно успели сделать, что хотели!       Амен, более не желая церемониться, с точностью вонзил клинок в бедро, вновь замечая как смех мужчины сменился вопящим криком, из-за которого тот забрызгал всё слюной, но гоготать не перестал.       Возможно, окончательно обезумел…       — Те, кто посетил гробницу, должны были сдохнуть! Те, кто был у Яхмоса должны были, должны… — завывая то ли от приступа боли, то ли от очередной примеси смеха, черномаг резко приподнялся с лежачего положения и прокричал прямиком в лицо эпистата, — И если жив ты, то сдохнет девчонка! Уже! Они должны были уже…       Очередной удар, не щадящий фарфоровый кулак, пришёлся по лицу черномага, окончательно выбивая из него оставшиеся силы, которые позволяли говорить.       Он потерял сознание, упал на землю и, наконец-то, умолк.       Эпистат поднялся на ноги, не в силах понять, отчего участилось дыхание.       Отчего вдруг так быстро забилось сердце, в одно мгновение ставшее неспокойным, будто бы перенявшее сумасшествие Шезму на себя?       Он сжал руки в кулаки, оборачиваясь на Тизиана, перехватывая беспокойство и в его карих глазах.       — Я оставил двух охотников у входа в шатёр…       Амен, не задавая вопросов и более не говоря ни слова, отправился на выход из темницы, одним коротким кивком давая остолбеневшему охраннику, всё это время наблюдавшему за пытками, понять, что он должен закрыть темницу за ними.       Амен не знал, почему ноги несли его так быстро.       Плевать на пот и кровь, стекающие по телу. Плевать на грязь. На боль в открывшейся ране.       Плевать на то, почему воздух не охлаждал его пылающее тело, пока он стремительно приближался к лагерю.       У которого стояли взволнованные охотники, встретившие его с раскаянием в глазах. Они точно хотели что-то сказать, донести, но Амен прошёл мимо, не желая слушать. Проносясь мимо всех шатров, он шёл к единственному, что его сейчас интересовало.       К шатру Тизиана.       А сердце вторило каждому ускоряющемуся шагу.       Тук. Тук-тук-тук.       Так непривычно быстро. Так безумно. Обеспокоенно.       Он отодвинул полог, не замечая, с какой скоростью оказался в центре шатра, осматривая ложе Тизиана.       Поднос с едой.       Несколько ярких девичьих одежд.       И аромат.       Всё ещё играючий, до боли в грудной клетке знакомый, постепенно угасающий. Дикие ягоды и мята.       Пустой шатёр.       И Тизиан, вошедший следом.       — В твоём шатре пусто, господин.       И осознание. Словно новый страшный сон…