3

Спустя где-то ещё час Сайно оттаивает как будто. Принимает эту странную, тёплую, конфетно-внезапную своесть — как что-то нормальное; ну кажется ему отчего-то, что Шарлотту он знает уже много лет, — ну и кажется, ну да и что уж теперь. Не то чтобы прям прекращает молчать; но говорить — не понимая при этом, не зная даже толком, о чём, потому что явно не о работе, и кажется, не о Сумеру, — начинает больше. Даже шутить. И она смеётся над каждым каламбуром. Заливисто, звонко — и искренне; за последний год над его каламбурами столько смеялись не-искренне, что он уже, кажется, у кого угодно этот смех отличит. — Жаль, что дирижабли от Фонтейна до Сумеру ходят только раз в сутки… И обратные тоже. — В плане? — Я хотела бы, чтоб ты выдумывал нам заголовки, — Шарлотта садится на парапет легко и не колеблясь, точно это скамейка; сплетает тёплые пальцы у Сайно на загривке. — Знаешь, есть в Фонтейне одна газета, наши конкуренты. К конкретике переходить не буду, но… — она скашивает глаза. — У них каламбуры в заголовках. Всегда. Иногда провокационные… зато очень эффектные. Люди спорят, возмущаются, оскорбляются и… — она смеётся коротко и искристо, — и разумеется, покупают. — И?.. — Взяла бы тебя внештатным сотрудником, но так быстро свежие новости до тебя не дойдут, — подаётся вперёд, обнимает, внезапно, нежно, прислонившись щекой к щеке. — Когда-нибудь изобретут такие штуки, чтобы присылать сообщения сразу, на расстоянии… Сайно вдыхает конфетно-металлический запах; чувствует мягкость её кожи и пялится в потемневшее небо. Не верится даже, что по этому небу — летают огромные, точно киты, дирижабли; а всё остальное… и вовсе уж кажется сказками. Фантазиями глупыми. Он молча обнимает Шарлотту в ответ. Притягивает к себе. Наконец-то целует первым — не исключено, впрочем, что только лишь потому, что это вот соприкосновение щёк ощущается чем-то куда более интимным и страшным. Монокль мешает чуточку. И металл тёплый, и стекло тёплое, а всё равно — когда прикасается к коже, ощущаешь невольно, что что-то не то. Шарлотта отстраняется, и сахарно-розовые волосы — багрово-красными кажутся в поплотневшей темноте. — Пригласишь на ночь?.. Ни слова лукавства — о чае там каком-нибудь или ужине. Никаких пустых намёков. Сайно это нравится.

***

Впрочем, намёки эти, наверное, совсем нелепыми бы смотрелись — когда спустя минут от силы десять после того, как закрылась входная дверь, Шарлотта прижимает Сайно к стене. Целует жадно теперь. Не кокетничает совсем; и главное — не боится. А Сайно в Сумеру боятся… многие, если не сказать — почти все, особенно в последний год; а она… она, вероятно, не знает об этом даже. Лезет языком в глотку, и сладкий запах заполняет сознание. А главное — честно — Сайно и это ужасно нравится. Настолько, что он понять даже особо не успевает ничего, прежде чем его укладывают спиной — на его же собственную кровать; Шарлотта садится сверху, и раздевается сама, и раздевает его, и ноги у неё — худые, тугие и сильные, и всё это слишком… восхитительно, чтоб остановиться хоть на секунду. Плавит. Просто оттого, что она такая… ничего-не-знающая, чужая совсем, и потому — такая наглая, такая непривычно — почти очаровательно — грубая; оттого, что совершенно ничего не боится, что сама его берёт — просто потому, что хочет, и наплевать ей, что он какой-то там махаматра. Прикусывает соски — цепко, не сдерживаясь, кажется; прям вот до боли. И тянется к сумочке. Извлекает косметичку — роскошную, из ярко-розового атласа, на именной золочёной пуговице; и достаёт оттуда — проворно и привычно — всего лишь презерватив, но Сайно успевает заметить внутри целый арсенал медицинских средств, говорящий… о многом. Отчего-то полосует по сердцу. Профессия журналиста. Множество знакомств. Яркие впечатления. Минутой спустя, впрочем, Сайно становится куда проще об этом не думать. Шарлотта движется напористо, с силой, и абсолютно не сдерживается в стонах; а в какой-то момент — поддевает ладони ему под плечи, тянет к себе, заставляя сесть, и тут же приникает всем телом. Такая тёплая, уютная, возбуждённая, грубая, с остро торчащими сосками и будто невидимо-жёстким каркасом внутри. Сахар и металл; Сайно жмётся губами, зубами к шее, терзает тонкую кожу, жадно втягивая носом запах. Шарлотта стонет — почти кричит — изгибается дугой и жадно, с размаху вонзает ногти ему в спину, и тут же в стороны ведёт, раздирая кожу, оставляя жгучие полосы. Хнычет. Почти плачет. Скулит от удовольствия; и всё равно он явно, отчётливо ощущает, что по-прежнему это она его берёт — не наоборот, никак. — Сайно… Кончает, дрожа и трепыхаясь всем телом, хрипло выстанывая его имя. И его, конечно, тоже после этого не хватает надолго. Да и зачем?..

***

Из одежды на ней сейчас — исключительно монокль, и Сайно интересно уже, признаться, способна ли эта грёбаная железка отлипнуть от кожи в принципе. Шарлотта лежит на его кровати совершенно голой. Нежно кутается в одеяло. Деловито раскладывает перед собой карты, постукивая по рубашкам закруглённо-острыми ноготками, которые ещё недавно царапали ему спину. — Твой ход?.. …Он предлагал ей сначала фору. И помочь подобрать колоду. И вообще, настраивался объяснять; но она только покачала головой: — Давай я сама и по-честному, ладно? Я понимаю, что шансов выиграть у меня практически нет, но… мне правда интересно, — и улыбнулась тонкими губами. И выиграла уже спустя четыре партии. И да, ей очень повезло с дайсами; и Сайно понимает, в принципе, что степень её одетости влияет на его интеллектуальные способности, но… Не настолько же. Шарлотта умнее, чем кажется. Кажется, гораздо умнее. Это завораживающе и страшно: будто через зыбучую пелену её бесконечных улыбок, шуток и звенящего металла на ушах — проступает что-то острое, цепкое, опасное. Сайно протягивает руку, касается пальцами тёплой дужки: — Можно? Шарлотта поводит плечом: — Пожалуйста, если интересно. Это лишнее, но — ужасно хочется увидеть её без этого золочёного обруча, незаметно, но неуловимо искажающего черты лица. Монокль снимается туго, но без затруднений; оказывается совсем миниатюрным — в ладонь легко поместился бы. Шарлотта щурит мгновенно оставшийся беззащитным глаз; и щурит как-то… выраженно, сильно, не так, как от яркого света. Лицо её становится ещё асимметричней; ещё страннее; и всё равно — кажется Сайно до ужаса красивым. — Всё в порядке? Она опять улыбается. — Не обращай внимания. Я просто очень плохо вижу на один глаз, и наши врачи предложили мне эту штуку. Вообще они говорят, что когда-нибудь, — и в её голосе позвякивают опять эти сладко-восторженные нотки, — научатся делать так, чтобы исправлять зрение раз и навсегда. Каким-то волшебным лучом или вроде того… В этот момент она кажется Сайно такой восхищённо-наивной, что он невольно думает, что в этом всё-таки что-то есть. Фонтейн… странный. Специфичный. Сайно успел уже понять это из её рассказов. В Фонтейне очень многие верят… в подобное, да и в другие вещи, которые звучат ещё более дико; в то, что кажется сейчас всего лишь глупой фантастикой, не более. Они там тоже, как и в Сумеру, тотально влюблены — по официальной идеологии — в науку; но если здесь всех волнует теория и процесс познания, то там — исключительно практика, практика, практика. — Тебе больно?.. — Нет, — Шарлотта мотает головой, тряхнув волосами. — Просто не привыкла. Обычно я без него только сплю. Сайно разрешает себе поразглядывать эту странную вещь. Дужка тугая, загнута цепко, как и носовой держатель; и всё сверкает золочёно — даже в тускловатом освещении комнаты. Как та пуговица на косметичке, невовремя думается ему. В Сумеру многие носят очки — учёные, читают дни и ночи напролёт, куда ещё деваться. Или просто… умными хотят быть. Или выглядеть хотя бы. Быть кто ж не хочет. Кое-что вспоминается похуже косметички: бледные пальцы, испуганно жмущие оправу к переносице, сгорбленная фигура, сидящая через стол. Сайно раздражённо жмурится. Если честно, в глубине души — ужасно хочется сейчас представлять, что в мире нет ничего, кроме этой комнаты и этой ночи, не думать об учёных, не думать о Сумеру. Не думать. Ни о чём — кроме карт, разумеется; потому как, изучая краем глаза положение на поле, он начинает подозревать, что сейчас его опять обыграют. Он возвращает монокль. Шарлотта касается его пальцев — походя, тепло и нежно, — зажимает узкий нос золочёной оправой, и глаз её распахивается тут же, щуриться перестаёт, и она опять смотрит в карты. — Так всё-таки… подожди, это ведь был твой ход? И Сайно проигрывает опять. И Сайно — в той же глубине души — уже начинает казаться, что он летит в пропасть. Неумолимо, быстро и внезапно; и совершенно не там, где вообще мог бы этого ожидать.

***

Хочется почему-то постоянно её касаться. Будто бы тем самым помечать её своей. Как будто у него есть на это право; как будто есть основания, хоть какие-то. Как будто пары проступающих на её шее засосов — и без того недостаточно. Впрочем, Шарлотта не против, совершеннейше; льнёт к его рукам мягко и уютно, и пальцы обхватывает влажными губами так — что в несколько лишних единиц урона его персонажам это точно обходится. Неловко сознаваться в подобном, конечно, даже себе, если ты чемпион Сумеру; но всё-таки — так и есть. И лишь когда Сайно придвигается совсем близко — Шарлотта поворачивается к нему, так, что дыхание щёку щекочет, и фыркает почти что на ухо: — Не пали мою руку. — Я не… — Ещё скажи, что у тебя глаза на затылке, — она смеётся и целует его в скулу. Он отстраняется; но хватает его ненадолго — тянет к ней будто магнитом, не заметишь, как оказываешься рядом. На третий раз она шуршисто выдыхает, смирившись, и сама подаётся навстречу. Обдаёт ароматом сахара и металла; ложится на плечо, практически юркая в объятия: — Ладно. Уговорил. Если так, мы просто будем играть с открытой рукой. — Но… Так играли иногда, интереса ради, в среде фанатов; но никогда такая манера игры не считалась чем-то каноническим, чем-то правильным. Сложно даже сказать, почему. Шарлотта, впрочем, вместо ответа целует Сайно в губы — и он решает, что это достаточно весомый аргумент объявить сегодня время экспериментов. Пускай и кажется, что время это долго не продлится.

***

Но он ошибается: они играют вот так вот, тесно обнявшись и дразня друг друга лаской, ещё часа полтора, не меньше. И Шарлотта выигрывает около трети партий. И даже с учётом всех сопутствующих факторов — это безумно много.