5

Его. Больше. Не допустят. До полевых. Это было так внезапно и дико, что он даже возражать пытался — что ему в целом было на работе не свойственно, и чего уж точно от него на этой работе не ждали. И что было — самое главное — бесполезно. От повышений в махаматры — не отказываются. Старшим по званию объяснять, как принесёшь больше пользы, — смешно. Или вы хотите сказать, что там, наверху, последний разум потеряли? Это сквозило в бесцветных и цепких глазах, пока озвучивалось иное: — Есть протоколы и правила. Ваше раннее повышение является наградой за усердную службу. Но и в иной ситуации — через несколько лет вы как оперативник вышли бы в тираж. То есть ещё несколько лет я мог бы быть безусловно нужным. Мог бы быть счастлив. Он пытался объяснять про демона. Про то, что сильнее и крепче обычных людей, что тесно и связано с усердной службой. Про то, что с грёбаного детства каждый день учился владеть своим телом — и умеет это лучше, чем что угодно другое, и вероятнее всего, до самой его смерти всё так и останется. — Есть протоколы и правила, и исключений в них нет, — отвечали с нажимом, отвечали так же бесцветно. — Или вы считаете себя особенным? Ну. Этого слова Сайно бы не употребил. Не перед начальством уж точно. Но где-то в глубине души… вероятно, так оно и было. И что он мог поделать, если это было правдой?..

***

Когда у тебя в один день забирают то, что раньше делало счастливым и нужным, — иные вещи ускользают из внимания. И иногда фатально. В пустыне было просто. В поле было просто. Ты осознаёшь внезапно, что вообще всю грёбаную жизнь — было очень-очень просто, по сравнению с кабинетным лабиринтом, где царят свои законы. Лучшим ты здесь не становишься, нет. Даже близко. И тех опасных, страшных, почти-несомненно-виновных, на кого тебя натравливали в поле, — отсюда, из кабинетов, вычисляют другие. Те, кто всю жизнь развивал свой ум, а не тело. А на захват посылают опергруппу, в которой тебя уже нет и быть не может. Тебе говорят, что это временно. Что надо вырасти. Преодолеть первые пару лет. К тебе приводят людей напуганных и робких — мелких воришек, мошенников, но главное — учёных Академии. Говорят, эти самые перспективные. Говорят, на них можно подняться быстро. А самые перспективные — неотрывно, ожесточённо так разглядывают пол, да тискают золочёные оправы на переносицах. Кто-то молчит. Кто-то откровенно лжёт, а кто-то умело. А кто-то берёт и говорит правду; объясняет, почему принципы Академии нельзя применять таким образом, почему его исследования нельзя останавливать, почему то, что он сделал… Таких ты не любишь больше всего. Хотя бы потому, что они действительно говорят правду. И с каждым разом это всё трудней отрицать — а ты должен.

***

— Так уходи оттуда, — с обычной своей обманчивой весёлостью произнёс Тигнари. И добавил потише: — Ну, пока можешь. — Куда?.. Сайно понимал, что проблема в нём. Это понимание не помогало. Он ощущал себя запертым в клетке, выход из которой наверняка был, да должен был быть… но он его не видел. — А чем тебе хотелось бы заниматься? Быть полезным. Быть нужным. Ощущать, как демон довольно поёт под изнанкой кожи; и как он, этот демон, за которого уплачено в песках сгоревшими детством и юностью… тоже нужен и тоже был не зря. Спорная, словом, профессия. — Просто, — Тигнари опять чуть понизил голос, — ты же понимаешь, что через пару лет рискуешь получить такую секретность, с которой даже просто уйти, не то что уехать, станет куда сложней? — И задумчиво, с характерным звуком, почесал ухо. — Просто говорю. Он просто говорил. Он так умел. Очень просто, с улыбкой, этаким добро-мягким тоном — говорил совсем не простые вещи. Иногда даже страшные. У Сайно вот не получалось так. У Тигнари вообще много чего было того, чего у Сайно не было. Белая кожа, лесное происхождение, родные люди, готовые принять любым. Дело жизни, из которого не выведут в тираж молодым ещё. Тонкое чутьё, умение вовремя делать выбор, и главное — уверенность в том, что имеешь право это выбор делать. Тигнари просто понял когда-то, что Академия — не то место, где ему бы хотелось быть. И послал подальше всё и сразу — престижную государственную службу, карьерные перспективы и общественность, крутившую пальцем у виска. Ушёл в леса. В неказистую хижину. Стеречь то, что ему было по-настоящему дорого. И теперь у него была — своя община, горящие любовью к делу глаза, верный лук и коллекция бабочек. У Сайно, кажется, ничего не было. — Я всё понимаю. И это не помогало. В пустыне не примут: после жизни в столице, после подобной службы — Сайно для любого племени предателем будет. Да и не будет ли — если от тех, кто спас его от смерти, вернётся к тому, с чего когда-то и начинал?.. В наёмники? Вместо того, чтоб вершить пускай и спорную, но справедливость — стать оружием в чьих-то руках, бить за деньги по кому сказано? Бросить страну, которая тебя приютила; продаться; стать одним из тех, кого когда-то сам задерживал и сам отводил под суд?.. Куда он уйдёт. Куда уедет. Зачем. Где и кому он вообще такой будет нужен. Можно уехать из Сумеру. Сумеру из себя не вывезешь. Особенно если кроме Сумеру — ничего в тебе, кажется, и нет.

***

На тебя уже смотрят без восторга — косо и настороженно. Затворы стрекотать перестают; хотя и ты теряешь, кажется, навыки — уже не тянет при каждом резком звуке нанести удар. Да что там затворы; и разговоры-то стихают, когда ты приближаешься. Резко так. Неловко. Как бывает, когда за секунду до этого ещё активно велись. А ты постепенно учишься успевать услышать, о чём говорили за две секунды до этого. А ты постепенно учишься — не чувствовать себя правым. И может быть, даже полезным. Или уж наверняка — счастливым. Чуешь, куда всё катится. Карьерный рост, карьерное падение. Зависит от системы координат, как учёные говорить любят. Смотришь иногда в их глаза сквозь стёкла очков — а если очки снять, то беспомощными-беспомощными сразу такими становятся, — и думаешь: почему ты. Почему не какой-нибудь многоумный академик, который кожей чувствует все здешние законы и принципы — и что из этого зачем надо. Который умеет быть правым. Умеет понимать. Которого учили этому с детства. Почему ты — пустынный мальчик, у которого с этого самого детства были только — своё тело, копьё, демон и чёткое знание, что ты или тебя. Который сдох бы там в песках ещё через пару лет колдовских опытов, если бы не матры. …потом понимаешь, что поэтому и ты.