Глава 3. Высокая политика

Двери в большую гостиную распахнулись. Евгений с застывшей на губах улыбкой появился на пороге. Матвеев обернулся и поспешил засвидетельствовать своё почтение. — Благодарю, что приняли меня, Евгений Владиславович. Я боялся не застать вас. Наместник был одет так, как того требовал протокол — в кафтане из сукна, на плечи был накинут зелёного цвета мятель с петлицами. В отличие от наследника, все чародеи носили традиционную, славянскую, одежду. Евгений же предпочитал современный стиль, продиктованный вкусами людей. Он терпеть не мог кафтаны, корзно, особо — терлик, который отец заставлял надевать на торжественные приёмы. — Что вы, Алексей Юрьевич, рад нашей встречи. Вчера нам не удалось пообщаться. Евгений не выносил учтивые визиты знати друг к другу, но еще больше не терпел наместников — верных псов отца. — Прошу, присаживайтесь. Сейчас подадут чай, или желаете кофе? Хитоми заняла место у дверей и застыла. Евгений расположился в глубоком кресле, Матвеев сел напротив. Девушка-шаман подала чай и кофе. Все слуги — это шаманы, которые оказались слишком слабы или по каким-то причинам потеряли свою силу. Как правило, родители этих детей тоже шаманы. Шаманы рождаются от союзов с чародеями, магами и себе подобными. Но самые сильные — рожденные от чародеев, такие дети редкость, так как связь чародея и слуги недопустима, постыдна. — Одну ложку сахара, без горки, — следя за служанкой, напутствовал Матвеев и, получив свой чай, обратился к Евгению: — Я хотел поздравить вас лично с помолвкой, вы сделали верный выбор. — Чародей неторопливо огладил длинную бороду. — Елизавета Григорьевна удивительна своей внутренней красотой, весьма добродетельная, кроткая особа. Я уверен, она составит вам счастье и подарит наследника. Евгений взял протянутый слугой кофе. Он предпочитал крепкий без сахара, по утрам пил американо, днём — эспрессо. — Отец подослал? Вы уже присягнули ему на верность, достаточно один раз преклонить колени, незачем каждодневно протирать пол таким дорогим кафтаном. Наместник не спускал с него глаз, краска схлынула с лица. — Напомните мне, к какой группировке вы принадлежите? — продолжал наследник. — Правое крыло, да. Вы — один из самых радикальных политиков нашего времени, ярый последователь всех идей моего отца. Вы были автором последней реформы, хотите окончательно закабалить шаманов, загнать их в угол, дай вам волю, вы бы надели на них кандалы и цепи, и разрешали бы снимать только при крайней необходимости. — Евгений сощурился. — Что вам сделал этот народ? Откуда такая жестокость? — Посещай вы собрания, то знали бы об очагах сопротивления, вспыхивающих по всему миру. — Матвеев бросил на меня взгляд, полный презрения. — Пока только одиночные вспышки неповиновения, но в любой момент они могут выступить одним флангом против порядка, традиций, вековых устоев. — Под порядком и традициями вы подразумеваете чародеев, конечно же. Положение шаманов незавидно. Если бы мне пришлось каждый день склонять голову и приговаривать «да, хозяин», я тоже пошёл бы войной на узурпаторов. Их попытка сопротивления естественна, вы же хотите лишить этот народ последних крупиц свободы, лишить индивидуальности. Матвеев поставил чай на столик. Его лицо потемнело. — Мы с вами никогда не придёт к взаимопониманию. Что вам известно об их нравах? Эти варвары могут только убивать, они не создали ничего прекрасного, не умеют... — Не создали, потому что с детства проводят все время в изнурительных тренировках, их учат убивать, не чувствовать жалости. За малейший проступок им выносят самое строгое наказание. — Ваше сочувствие оскорбительно и бросает тень на Дом. Они — низшая раса. — И именно они умеют сражаться и побеждают в боях, тогда как вы можете лишь вырастить герань в горшке. Хитоми подавила улыбку. Матвеев управлял стихией земли. «Страх чародеев перед шаманами удивлял и настораживал, — рассуждала про себя страж, — маги, наоборот, были куда более опасными противниками, вспомнить хотя бы последнюю войну». Наместник сузил глаза, затем перевёл взгляд на Хитоми и полоснул им, словно мечом. — Я надеялся, со временем вы осознаете, на чьей стороне должны быть. Очень жаль и вдвойне жаль вашего отца, единственный ребёнок и такое разочарование. Поддержки в Совете вы не найдёте и в уважаемых семьях тоже. Я предвижу, какой будет ваша политика и правление. Боги будут милостивы, архонт не скоро покинет наш мир. Что до ваших взглядов, ваш почтенный дядюшка слишком вас избаловал, — процедил Матвеев, — такой же сентиментальный мечтатель, как и вы. — Чем больше давление, тем больше сопротивление. Будьте бдительны, как бы ваша голова не оказалась на пике, а что до дяди, то его воспитание позволяет не замечать выскочек из низов вроде вас. Матвеев открыл было рот, но Евгений поднялся и перебил: — Без нравоучений, пожалуйста. Навестите Ангелову. Вы работаете над новым проектом, поделитесь с ней своими соображениями. Она прекрасный собеседник, особенно, когда нужно помолчать. Перед тем, как уйти, Хитоми уловила движение боковым зрением — Матвеев в бессильной злости раскрошил сушку. Хозяин велел ехать в Петергоф. Дядя занимал особое место в его сердце. Артемьев был не только самым дорогим и близким из окружения, но и наставником. В его доме Евгений чувствовал себя свободным — никто не следил, никто не пытался учить. Именно Артемьев поддержал его начинания в спорте и медицине. Дядя привозил научные книги, вместе они собирали организмы, подвергшиеся мутации, и за десять лет накопилась приличная коллекция. Евгений любил сушить бабочек, гусениц, пауков, в сосудах хранились лягушки, птицы, летучие мыши, даже голова оленя и много чего еще. Все перечисленное находилось в комнате, специально отведённой под кабинет. Евгению не нужно было спрашивать позволения приехать, двери дома всегда были открыты для него. Дядя воспитал Евгения, как собственного сына, он и любил его, как свое дитя. — Я не мог не проститься перед отъездом, дядюшка. Тихий, умиротворённый голос растекался по кабинету. Волосы блестели в лучах заходящего солнца, губы изогнулись в доброй улыбке. От Евгения веяло спокойствием и душевным равновесием. Кабинет очень большой и светлый. Александр Андреевич любил простор во всем. Справа висел портрет Ксении Андреевны — матери Евгения. С портрета на меня смотрела самая красивая девушка, которую я когда-либо видела. Даже Маргарита была не столь прелестна, а ведь ради нее мужчины шли на безумства. Однако Маргарита умела произвести впечатление, она не только преподносила свое общество, как высшую награду, но и талантливо использовала красоту, очарование. Своим отношением Маргарита давала надежду на благосклонность. Она была падшей женщиной и вела себя соответствующе, более того, она этим гордилась. Говорила, что лишь проститутки по-настоящему свободны — им приходится служить только одному мужчине, покровителю. С Ксенией Андреевной Хитоми не была знакома. Правда, глядя на портрет, на прямую осанку, гордо вскинутый подборок и ухмылку, прячущуюся в уголках губ — та самая ухмылка Евгения — ей становился немного понятен ее характер. Хитоми могла представить, как Артемьева неторопливо входит в гостиную, одаривает присутствующих взглядом голубых холодных глаз. Вот она садится и сразу же оказывается в центре внимания. Девушка, чье приданое будоражит воображение, не может не волновать мужчин. Ее золотистые волосы убраны по последней моде, желтое платье подчеркивает оформившуюся грудь и узкую талию. Пожалуй, на ней подвеска с алмазом и сапфировые серьги, в волосах жемчуг. Она единственная дочь — отец ее очень любит и постоянно балует, а мать, подобно курице-наседке, следит за ее манерами и образом мыслей. Два брата же оберегают от неловких ситуаций, быть может, отдавая отчет, что их сестра несколько глупа, но врождённое себялюбие не позволит ей оступиться. Хитоми не знала, как произошло знакомство Ксении Андреевны и Демонова. В браке они прожили около четырёх лет и тех слуг, которые стали свидетелями разразившегося скандала, Демонов давно уволил. Один из поваров Артемьева как-то рассказывал ей, пока она ждала Евгения на кухне, что Ксения Андреевна потребовала развод — вопиющий случай среди чародеев. Демонов отказывался разводиться и отдавать назад приданое, которое требовалось для его политических амбиций. Само дело запутанное и туманное: Демонова не успела развестись — в возрасте двадцати лет она скончалась в доме отца на руках родных, оставив двухлетнего Евгения заботам старшего брата. С тех пор идет непримиримая борьба между Демоновым и кланом Артемьевых, хотя от «клана» остался Александр Андреевич, да младший брат — Михаил Андреевич, проживающий в Москве. Дальних родственников в расчет можно не брать. — Незачем спорить с отцом, — наставлял Артемьев, — женись на ней. Она хорошая партия, Женя. — Евгений поморщился и отвернулся. — Родни у нее как таковой нет, никто не вступится за неё в случае внутрисемейного конфликта. К тому, же она последняя из семьи Основателей... какая чистая кровь... — задумчиво добавил дядя, — ребёнок родится сильным и здоровым. Евгений порывисто поднялся с кресла. Он подошел к окну и отдёрнул штору. — Причем тут ее семья, род, дети? Я не хочу жениться, будь она хоть принцессой. Зачем это понадобилось? Артемьев молчал и не сводил с племянника глаз. Евгений повернулся к нему лицом и сложил руки в карманы брюк. В камине потрескивали поленья, языки пламени обхватывали их, постепенно ломая изнутри, как ломали обстоятельства моего хозяина. — Твоя мать, — заговорил, наконец, Артемьев, — перед смертью взяла с меня слово, что я сделаю из тебя достойного представителя нашей расы, что между чувством и долгом ты всегда будешь выбирать долг. В тебе течет кровь двух древних родов, твои предки всегда служили на благо мира. Не так просто быть Демоновым или Артемьевым, но еще сложнее — быть и тем, и другим. — Дядя… — Ты не можешь выбирать! — повысил голос чародей. — Это у всех остальных есть выбор — людей, шаманов, магов. Чародеи всегда жертвовали самым дорогим. — Дядя подошел к Евгению. — Ты должен смириться. Ты знаешь, как я не люблю твоего отца, но он прав. Женившись на Ангеловой, ты сможешь войти в Совет, влиять на политическую обстановку. В конце концов, ты — главный претендент, никому не под силу изменить это. — Он сжал его плечи. — Ты будешь архонтом. — Но я не хочу быть правителем. — Евгений вырвался из его рук. — Не хочу решать кому жить, а кому — умирать. — Какое ребячество! Вздор! — отчеканил дядя. — Тебе не десять. Ты представить не можешь, какая идет борьба среди чародеев за место в Совете, что говорить о преемнике. Сейчас ты ведешь себя не как Демонов. — Артемьев внезапно развернулся в сторону Хитоми, сощурился и прицыкнул. — Даже она более благоразумна, а ведь всего-то шаман. — Предлагаете мне равняться на моего стража? — Я советую, нет, настаиваю согласиться на брак. Женишься, обзаведешься наследником, — размеренно говорил Александр Андреевич, пока наливал виски, — станешь архонтом. Ангелова не будет тебе докучать. — Он помолчал, обдумывая следующие слова. — Твой отец… в первую нашу с ним встречу я понял, зачем ему понадобилась моя сестра. Там не было любви, даже влечения. — Зачем вы мне это говорите? — Он выбрал ее, — продолжал Артемьев, — потому что она была родовита и богата. Вдобавок, все Артемьевы умеют рожать сыновей. Да, как ее брат, я его презираю, но как мужчина... — дядя сделал глоток. — Конечно, он поступил с ней непорядочно — завести любовницу спустя два года брака и даже не пытаться скрыть, уже только за одно это я его ненавижу. Но как правитель — ему нет равных. — Он сел обратно в кресло. — Пока нет. Я знаю, твоё правление будет переломным в нашей истории. У тебя свежий взгляд на многие вещи, возможно, ты решишься дать свободу угнетённым народам. — Отец не собирается подавать в отставку, о чем мне сегодня радостно сообщил Матвеев, — ответил хозяин, проигнорировав последние слова Артемьева. — На смену каждого правителя приходит другой — моложе и сильнее. Твой отец сам осознает, как необходим преемник. Ты обязан жениться. Государством должен управлять остепенившийся мужчина. Таковы правила. — Вы тоже могли бы стать архонтом. — Не говори глупостей, за которые придется стыдиться. — Вы — из Артемьевых и женаты. — Я стар, а ты молод. Воцарилось молчание, прерываемое едва ли слышными голосами за дверью и постукиванием дождя по крыше. Артемьев подошел к камину. Тени заиграли на его лице, подобно пляшущим бесам в аду. Отчетливее стали видны морщины у глаз и рта, а на висках — седина. — Ко мне заезжал Матвеев. — Гм… вот как? — Да. Разговор не заладился с самого начала. Кто, кроме вас, голосовал против поправок в закон, против чудовищной реформы? — Никто, поэтому ты должен быть в Совете. Твой голос будет звучать громко в мёртвой тишине. — Пока не удалят с первого же заседания. На лестнице зашуршали юбки, раздался голос хозяйки, и дверь распахнулась. Артемьев, облокотившись о камин, принял расслабленную позу. — Ах! Мой Женя приехал! — тетушка, чьи руки пахли медом и травами, радостно вскрикнула и бросилась к Евгению. Она считала его своим сыном, и хоть мой хозяин бывал у них каждую неделю, она неизменно встречала его так, будто в последний раз видела лет пять назад. Надежде Валентиновне, женщине немного полноватой, боги не дали испытать радость материнства: три беременности закончились выкидышами, а четвертая — мертворождённой девочкой. Целители, обследовав, вынесли вердикт — ее организм не способен выносить ребёнка. Артемьев возил ее к лучшим специалистам, обращался к шаманам и магам, но ничего нельзя было изменить. Порой, даже магия бессильна. Тогда Надежда Валентиновна обратила всю свою материнскую любовь и заботу на Евгения. Она баловала, ругала и воспитывала его, как родного сына. — Мой мальчик… Женя… Тетя любовно гладила его по волосам. Маленькие темные глазки, наполненные нежностью, светились от счастья. — Как вы себя чувствуете? — Ноги и спина не дают покоя. Александр Андреич свидетель — вчера, вон, оделась, машину подали, а как выходить — поясница разболелась, не разогнуться. Вот супруг и оставил дома, а ведь я так хотела посмотреть на тебя и Лизочку. Какая она красавица у тебя! Дай-то вам счастья и детишек. Евгений улыбнулся. Ей было невдомек, что помолвка состоялась против его воли, и тем более она не знала о вчерашнем скандале. Ее хрупкое здоровье берегли от лишних волнений. — Что же ты ее не взял с собой? Никогда не привозишь! Мы бы с ней хорошо провели время. Где она учится? Всякий раз вылетает из головы. Надежде Валентиновне нет пятидесяти, но она уже седая и страдает от забывчивости. Проблемы с памятью сделали ее почти невыездной. — На Камчатке, тетушка. — Наш Женя полетит с ней, — добавил дядя. На секунду тетушка замерла, но затем взгляд ее увлажнился, и она снова обняла Евгения. — Какой ты молодец! Я все сама хотела тебе предложить. Так вы лучше узнаете друг друга. Хотя, постой, — она задумывается, — ох, моя память! Да-да. Иногда просыпаюсь и совершенно забываю, что должна делать. Если бы не Александр Андреич совсем бы пропала. — Она снова замолчала, припоминая о чем говорила. — А-а, так вот. Ну да, ну да. Вы же с детства дружите. Да-да. Нет ничего лучше, когда дружба перерастает в любовь. Ах, сквозняк! Совсем ребенка не бережешь, простудить хочешь? — обратилась Надежда Валентинов к мужу. — Тетя, не беспокойтесь. Окно я открыл. На ее морщинистом лице застыло выражение неодобрения, но от ласковой улыбки Евгения Надежда Валентиновна вновь начала светиться. — Я велела приготовить твои любимые щи и цыплёночка зажарить. Совсем отощал, бедненький. Отец не кормит? Как можно управлять государством, когда собственный сын голодный! Евгений наклонился и обнял ее. Она мягкая и теплая, словно пуховое одеяло, так и хочется зарыться и забыться. Тетя отстранилась, вглядываясь в лицо племянника, и провела рукой по волосам. — Смотрю на тебя и вижу Ксюшу. Глаза ее, Артемьевские, а когда улыбаешься — ямочка появляется на левой щечке, совсем как у нее когда-то… — Надя, — попросил муж и замолк. Все трое синхронно обернулись к портрету, с него все также глядела Ксения Андреевна. В одной руке шляпка, в другой — подснежники. Хитоми видела картину сотни раз, но именно сейчас она производила странное впечатление. Ей почудилось, что покойница вот-вот перешагнет рамку, спустится по диванчику в белых туфельках и благословит сына. Наверное, не ее одну посетила такая мысль, ибо отвернувшись от портрета, все трое были подавлены. Тягостное молчание разрушила Надежда Валентиновна. Она встала на носочки, поцеловала в щеки племянника и ушла накрывать на стол. — Пойдем. Она все ещё не любит, когда опаздывают к столу. Евгений отпустил стража на кухню поужинать с прислугой. Он провел у дяди еще два часа и отправился в аэропорт прямо от него. Отец и сын даже не попрощались. Для них подобное было в порядке вещей, но теперь разрыв между ними сделался непреодолимым. Хозяин не любил летать с кем-то из посторонних и предпочитал пользоваться правительственными самолетами, в частности тем, которым летал отец. В нем были расположены кабинет, конференц-зал, бар, две спальни и ванная комната. Перемещения на длительные расстояния с помощью магии запрещались. Когда Евгений был готов подняться на борт, фары двух машин, подъехавших к трапу, осветили посадочную полосу. Машинально Хитоми заслонила Евгения и потянулась к катане. Они не ждали гостей. Черный внедорожник со знакомыми номерами затормозил, а следом за ним и второй. Вышла Ангелова со своей подругой. Телохранитель все еще стояла спиной к хозяину и не могла видеть его лица, но почувствовала, как его грудь напряглась, а затем над ее головой раздалось: — Какого черта она здесь забыла? Он сбежал с трапа и, подойдя к ней настолько близко, насколько позволяли приличия, схватил за руку и подтянул к себе. Охрана Ангеловой сделала несколько шагов. Они не могли причинить ему вред и знали об этом, но также не могли допустить подобного обращения с Елизаветой. Хитоми не слышала, о чем они говорили и говорили ли вообще, но Евгений поставил ее на место, развернулся и зашагал к самолету. — Сделай так, чтобы я не видел ее весь полет, — бросил он Хитоми и прошел мимо. Ангелова повела плечами, поправила пальто и в окружении своих охранников вместе с Екатериной поднялась на борт. Ее глаза ничего не выражали, но Хитоми заметила, как подбородок дрожал от обиды. Сама бы она никогда не решилась полететь одним самолетом с Евгением, да еще без предупреждения. По всей видимости, идея принадлежала Демонову. До взлета оставалось двадцать минут. Охрана распространилась по всему борту, подобно заразе. Время полета составляло около десяти часов. Евгений ушел к себе. — Вам что-нибудь принести? Хозяин покачал головой и сбросил рубашку на пол, а затем сам упал на белоснежные подушки. Хитоми стащила с него ботинки, не по приказу, а по желанию. Она столько раз раздевала, мыла, укладывала его точно ребенка, отчего воспринимала свою работу уже как должное, а не навязанное. Самолет взлетел, и Евгений заснул. В салоне она нашла Елизавету. В руках чародейка держала книгу о мотивации, на столике стоял чай с печеньями. Девушка подняла голову на звук шагов и захлопнула книгу. Быстрым движением ее ноги снова оказались в коротких сапожках. — Садись, — сказала она и указала на кресло напротив. Хитоми вовсе не планировала разговор, а шла принять душ. — Ты устала? Ее блузка такая белоснежная, отчего резало глаза, черная юбка прикрывала колени, но Хитоми и так знала — они маленькие и заостренные. Колготки не скрывали бледность ее кожи, и страж словила себя на мысли, как ей шла худоба. Елизавета была не похожа на тех, с которыми Евгений имел дело — она почти не красилась и старалась одеваться скромно, но элегантно. Такую девушку не раздевают взглядом и не свистят вслед. Она неприметна, но оттого не менее загадочна. В ней сокрыт удивительный мир, в ее головке, убранной косой, столько мыслей и надежд. Как жаль, ее отдали тому, кого не интересует никакой другой мир, кроме своего собственного. Она смотрела на Хитоми пытливо, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию. Маленький аккуратный ротик улыбнулся, располагая к доверительной беседе. — Можешь выпить чаю. — Благодарю, Елизавета Григорьевна, — но не прикасаюсь к чашке. — Правила, — кивнула Ангелова. — Помню. Она откинулась на спинку и посмотрела в иллюминатор. Немой вопрос повис в воздухе — чародейка не решалась спросить, Хитоми же была не расположена отвечать. Так прошло минуты две, после чего Елизавета все же повернулась, вздохнула и, слегка зардевшись, спросила: — Он сейчас с кем-то… я слышала… не точно, но... — Евгений Владиславович расстался, — прервала Хитоми бессвязный поток, за что получила благодарный взгляд. — Он любил? — Кого? Ангелова растерялась и отвела взгляд, поджала ноги. — Вы о той девушке? — наконец-то уловив ход ее мыслей, спросила Хитоми. — Нет. Ни одну из них. Елизавета кивнула, и было неизвестно, стало ли ей легче от такой откровенности. — Ты давно с ним. — Семь лет. — Большой срок для составления собственного мнения о том, кому служишь. — Вы знаете, какой он. Елизавета мотнула головой. — Знаю лишь, какой он со мной и на публике. Хитоми захотелось ее подбодрить, с ее губ слетели слова прежде, чем она подумала. — Он будет добр к вам. Дайте ему время. Ее взгляд, пронзительный и смущённый одновременно, сканировал начальника стражи. Ангелова потянулась к Хитоми и взяла за руку. Кто из них был взволнован сценой больше: чародейка — из-за неправильности своего поступка или Хитоми — из-за чистоты порыва? — Вам следует отдохнуть, дорога долгая. Пальцы Хитоми выскользнули из теплых рук Елизаветы. — Доброй ночи, Хитоми.