Ночь Искушений

      Сегодня Ночь Искушений. Как только последний кусочек солнца утонул за горизонтом, вместе с собой забирая и свой самый яркий лучик, на скалистое нагорье стали опускаться мутные сумерки. Они погрузили угловатые уступы в какую-то нечёткую полудрёму, синими и фиолетовыми оттенками окрашивая единственную дорогу к нашей коммуне, проходящую через ущелье. Даже природа вокруг сегодня выглядела по-другому. Не спокойно-спящая, как обычно. Скорее насильно одурманенная дымом благовоний.       Наш центральный костёр, вокруг которого мы собирались на вечерние трапезы, сейчас горел особенно ярко. Дозорные специально постарались больше обычного, позаботились, чтобы он не гас до самого утра, потому что ночью нам будет не до него. Вся коммуна, женщины помладше и постарше, высыпали перед главной пещерой и окружили очаг. Я видела на их лицах мрачную решимость, видела арканы, которые они беспокойно прокручивали в руках, неуверенно опущенные копья и провисшие пращи. Только дети были спрятаны поглубже в пещеру, не вышли. И все смотрели на меня.       А что я? При чём тут вообще я? Мне просто не повезло на прошлом новолунии. Или… я не знаю, причастна ли тут вообще удача. Прошлая знахарка сбежала куда-то далеко. Мы так далеко не заходили даже на охотничьих вылазках, не погружались так далеко в дебри леса, туда, где сквозь плотные кроны не видно звёзд. Что с ней случилось и почему она сбежала тоже оставалось вопросом по сей день. Из любопытства, не из осуждения. Все знали, что знахарки странные. Я тоже была странной.       Наверное, поэтому она и нарекла меня преемницей в вечер перед тем, как сбежать. Отвела к своему уголку. Показала ступки, пестики, сборы сушёных трав, свои таблички с рецептами от болезней, даже дала мне повязку из ястребиных перьев на запястье — классическое украшение для знахарок. Но это было не всё, что она мне показала. С особым упором, почти трясущимися руками она только один раз дала мне посмотреть на идеально выделанный кожаный чехол со множеством кармашков. Он красиво развернулся, со шлепком открывая всё своё содержимое, когда она бросила его на землю передо мной. И в этих отсеках были спицы.       Разноцветные, из разных металлов. Мне редко доводилось видеть металлы, но я могла точно сказать, что там были серебряные, медные, железные и оловянные, а остальных я уже не смогла различить. Предыдущая знахарка сказала мне, что они пригодятся мне во время Ночи Искушений. Я была самой юной из взрослых… буквально с десяток лун назад со мной наконец-то стали обращаться не как с ребёнком. А потому я никогда не видела Ночи Искушений. Раньше меня всегда засовывали в тёмные углы в пещере, поближе к нашим ценнейшим запасам, строго наказывали, чтобы я не выходила, пока рассвет не осветит вход. А на рассвете нас ждали уже далеко не все.       И вот сейчас все мои боевые подруги, наставницы, охотницы и защитницы, смотрели на меня так, будто я одна знаю, что делать. Будто они не загоняли меня в пещеру все предыдущие разы, не проживали Ночь Искушений на улице десятки раз до этого. Я не знаю, чего они от меня ждали. Когда тебя назначают знахаркой, просветление не наступает внезапно.       Я сидела на земле, спиной к костру, устремив глаза куда-то вперёд, в темноту скалистого ущелья. По правую руку от меня примостился чехол со спицами. Девочки сказали мне ждать до последнего. Даже когда появятся они. Кто были эти они я, конечно, не знала, но моя подруга заверила, что коммуна всё сделает за меня. Моё дело — спицы.       Томительное ожидание тянулось долго. Кто-то нервно одёргивал на себе шкуры, прокручивал между рук копьё, ковырялся в зубах. Все смотрели вперёд. Позади был отвесный склон, под которым безопасно примостилась наша пещера, по обеим сторонам скалистые утёсы отделяли дорогу он остального мира. Они могли прийти только по дороге. Когда от ожидания уже начало сводить под рёбрами, я наконец увидела силуэт, неявно очерчивающийся впереди.       Какая это была красивая женщина! Такие редко урождаются в коммуне. И это несмотря на то, что её обнажённая кожа была абсолютно бледной, почти белой, как молоко, словно лениво отражающей лунный свет. Длинные чёрные волосы доставали ей до колен, лоснились, не путались, прикрывали прядями идеальную грудь, идеальные бёдра, идеальное всё. Никаких повязок. Зачем дарам природы повязки?       Охотницы вокруг меня застыли, защурились, прицениваясь к гостье. Она скалила острые, неправильно-длинные клыки, глядела своими сияющими янтарными глазами прямо мне в лицо, а затем… словно исчезла из моего поля зрения.       У носа мелькнули чёрные изогнутые когти, едва не вспарывая кожу, и из моего рта вырвался позорный крик животного ужаса, когда я отшатнулась назад, едва не заползая прямо в костёр в попытке скрыться. Конечно, девочки меня не подвели. Я не понимала ничего. Мелькали тела передо мной, звенел душераздирающий визг Искусительницы: неестественный, леденящий, но такой красивый. Пока я пыталась опомниться и хотя бы встать, я уже увидела первую кровь. Не гостьи, а охотницы, так неудачно напоровшейся на когти.       Девочки подошли ко мне, зажимая в руках уже покалеченное камнями, истыканное копьями когда-то идеальное существо. Теперь вампирша уже не выглядела такой уж красивой. Она скалила зубы и брыкалась, пытаясь вырваться, но наши крепкие дозорные могли её удержать, пусть даже вчетвером. Из отверстий, проделанных копьями, даже не шла кровь.       Они опустились передо мной, медленно укладывая Искусительницу прямо мне на колени. Янтарные глаза метали молнии, уже с яростью, не с лукавством, прожигая мне дыру во лбу. Теперь моя очередь?..       Трясущейся рукой я потянулась к чехлу со спицами, стараясь игнорировать все взгляды, направленные на меня. Со шлепком развернула его на земле, бездумно глядя на набор. Какую взять? Я же даже не знаю, какую брать. Предыдущая знахарка мне ничего не говорила. Глаза лихорадочно забегали по набору в попытках зацепиться за что-нибудь. Языки пламени плясали на металлических палочках, пуская блики мне в глаза, но даже так они почему-то не привлекали внимания. Только… только одинокая деревянная, примостившаяся в самом дальнем кармашке чехла. Я взяла её.       Пальцы несмело пробежались по гладкому дереву спицы. Без сучка, без заноз. Идеальное дерево. Идеальная выделка. Кто делал эти спицы? Откуда они вообще взялись?       Кто-то из коммуны удовлетворённо кивнул:       — Осина.       Я сглотнула ком в горле, с ужасом глядя на трепыхающуюся Искусительницу на моих коленях. Руки не слушались, но я всё равно заставляла их двигаться ближе к искажённому яростью, красивому лицу. Не выдержала. Зажмурилась, когда делала укол. Мои уши тут же заложило от пронзительного визга. Почему? Почему визжит? Она же должна была…       Глаза едва удалось открыть, когда я увидела, что вместо области под подбородком спица, натягивая и разрывая кожу, оказалась у вампирши в щеке. Я чувствовала, как плоть вокруг спицы дёргается и натягивается, вместе с этим оттягивая и мою руку. Прелестная орала и вырывалась, тщетно пытаясь выпутаться из сильных рук моих подруг-охотниц. Кожа вокруг прокола спицы начинала слегка тлеть. Я с ужасом, даже не думая, вырвала спицу из щеки, пока она не поломалась, и услышала этот отвратительный хлюп, с которым дерево покинуло тело. Кто-то из-за спины пробормотал:       — Надо смотреть. Нельзя отворачиваться.       Я кивнула, хотя это и вышло как-то дёргано, ведь теперь трясло не только руки, но и всё моё существо. В горле стоял ком, словно меня вот-вот вырвет. Остекленевшими глазами, которые я теперь уже не могла закрыть, как бы ни хотела, я наблюдала, как спица в моих руках поворачивается. Как влажный уже конец прицеливается, упираясь вампирше под подбородок. Как натягивает кожу до предела, прежде чем с хрустом разрываемых волокон погружается внутрь, проходя до упора. Я кулаком почувствовала её челюсть.       Уши уже давно не откладывало от оров и визгов существа на моих коленях, но в этот раз её крик сорвался на хрип и начал медленно затухать, вместе с тем, как истлевало остальное тело. Я всё ещё сидела неподвижно. Даже когда Искусительница рассыпалась в горстку пепла, мои руки всё не выходили из того же положения, зажимая спицу на месте. Хотелось блевать.       — Первая пошла, — удовлетворённо покачала головой старшая охотница. — До следующей Ночи точно не явится.       Первая?..       И правда, вампирша была не последней нашей гостьей. Едва я успела выйти из оцепенения и убрать спицу на место, с усилием подавляя рвоту в горле, как в темноте впереди снова показался силуэт. С этой расправились даже быстрее, чем с предыдущей. Да, она была тоже красива, пусть и покрыта толстым слоем блестящего меха. Пусть у неё и был пушной волчий хвост и стоящие торчком уши. Она всё равно была красива, пусть даже и сражалась в стократ яростнее, чем предыдущая Искусительница, лягалась, рвала когтями дозорных. Только из этой уже шла кровь. Из каждого укола копья, из рассечённой брови, из хвоста, быстро ставшего обвисшей окровавленной метёлкой. Меня мутило всё сильнее.       Когда дева-оборотень шлёпнулась на мои колени, щеря полную пасть жёлтых клыков, у меня в руках уже была серебряная спица. Как бы я ни хотела, глаза больше не закрывались. Будет только отвратительнее, если я буду их закрывать. Мы пялились друг на друга чересчур долго, настолько, что мои руки снова начали трястись от сожаления. Когда я попыталась управиться со спицей, кисть предательски дёрнулась, оставляя на меховой щеке глубокую царапину. Я чувствовала аромат крови: тяжёлый, металлический, застилающий другие запахи. Видела, как из царапины струйкой стекает по щеке красное.       Во рту уже сводило, я чувствовала, как слюна скапливается под языком, у щёк. Закончить. Закончить быстрее, чем я успею испачкать это красивое лицо в собственной рвоте.       Под челюсть эта спица вошла даже плавнее, чем в предыдущую Искусительницу. Смазанная багровым, она скользнула внутрь, между мышечных волокон. Гораздо плавнее, гораздо охотнее. Я чувствовала, как по кулаку хлынула тёплая жидкость, стекая вниз, попадая на мои колени, впитываясь в землю под нами. Я вижу их лица слишком близко, слышу вопли слишком громко, слишком хорошо чувствую пепел их рассыпающихся тел на своих ладонях и сопротивление мышц под остриём спицы.       После девы-оборотня я не сдержалась. В тот короткий перерыв, затишье перед новой гостьей, я нашла пару секунд отбежать к ближайшей скале. Сплёвывая горькую вонючую слюну, я едва чувствовала собственные подкашивающиеся ноги. Меня рвало отчаянно, сводя внутренности, обжигая горло. Становилось легче ровно настолько, чтобы в те секунды, когда разум прояснялся, я начинала вспоминать картины убитых мною Искусительниц, и тогда новая волна тошноты настигала меня. После четвёртого раза из меня выходил уже только кислый желудочный сок. От безжалостных спазмов в животе казалось, что это никогда не кончится.       Как раз когда я бездумно разглядывала желтовато-белую массу на земле перед собой, одна из охотниц окликнула меня.       — Идёт следующая!       Я едва повернула голову, не фокусируя глаз. Утёрла тыльной стороной ладони уголки рта. Следующая? Что ж…       Следующая. Её убивать было почти не жалко, но оттого не менее отвратительно. Я едва терпела и без того разлагающееся тело на коленях. Она воняла мертвечиной, воняла гнилью и тленом, словно обглоданный олений остов, который я не так давно находила в подлеске. Это полудохлое нечто даже противно было называть «Искусительницей». Она едва переставляла ноги, когда пришла, управляясь теми мышцами, которые ещё не отвалились от костей. Кожа была зеленоватой, покрытой нарывами и рубцами, сочащимися гноем и сукровицей. Всё, что нужно было сделать охотницам — аккуратно её обойти и взять под руки, чтобы принести ко мне.       Единственное, что меня спасало от новой рвоты, было то, что в голове поселился какой-то приятный туман. Зомби бездумно вертела запавшими глазами, даже не останавливая их на моём лице. Хрипела. Лицо… оно когда-то было красивым, я точно могу сказать. Свинцовая спица, проходя под челюсть, случайно отделила пару кусков гниющего мяса, что шлёпнулись мне на повязку, но мне не пришлось их убирать. Истлели вместе с остальным телом, когда палочка с щелчком коснулась черепной кости своим острым концом. Я поморщилась и сплюнула накопившуюся кислую слюну, чтобы не пришлось снова убегать к скале.       Эта ночь была бесконечной. Много кто успел посетить нас, заглянуть на наш огонёк до того, как наступит рассвет. Была гарпия, кричащая по-ястребиному, цокающая когтями о скалы. Она спустилась с верха скалы, спикировав на широких коричневых крыльях, охотясь на нас, как на кроликов. Была нага. Я до сих пор помню её неприлично длинный змеиный хвост и упругие золотистые груди, покрытые полупрозрачными чешуйками. Помню, как она этим хвостом до последнего пыталась меня обвить и придушить, даже когда лежала у меня на коленях, пока оловянная спица не отправилась в её горло. Была дриада, будто свитая из лоз и веток, с большой копной молодой виноградной листвы вместо волос. Её поймать было труднее всего.       Они были красивее любых женщин, что я когда-либо видела. Опаснее любых женщин, что я встречала. Мы брали только числом, и это было заметно по тому, насколько тяжелее удавалось поймать каждую новую гостью, когда мы стабильно теряли по одной охотнице или дозорной после каждого визита. Каждый раз убитых оттаскивали к оврагу, чтобы тела не путались под ногами. Я не смотрела.       Очевидно, если бы я была одна, я бы и пальцем не смогла пошевелить, чтобы защитить наши ценнейшие запасы. Меня бы отшвырнули в сторону, растоптали, унизили в моём уродстве. Я поняла это, когда пришла последняя гостья, уже в предрассветных сумерках.       Эта Искусительница была единственной, рядом с которой даже я могла почувствовать себя красивой. Нечто маленькое, сгорбленное, лысеющее, с лицом чахлой старухи и крысиным хвостом, плетью волочащимся за ней по земле. Существо, кажется, полностью осознавало свою ущербность. Пришло последним. Шло вперёд, к нам, повесив голову, бросая неуверенные взгляды исподлобья, словно спрашивая разрешения подойти. Свои корявые переломанные ручки она держала перед собой согнутыми, будто специально пряча от нас своё уродливое лицо, зная, что оно неприглядно. И, что самое странное, старшие женщины коммуны не узнавали её. Предыдущих знали, они же приходили каждую Ночь Искушений. А эту… не помнили.       Я уже успела понадеяться на спокойное, быстрое, простое завершение ночи. Уже успела подобрать последнюю спицу, отливающую золотым — не уверена, правда, золото ли. Руки двигались сами по себе, не давая задумываться о происходящем. Подумаю потом. Не хочу опять блевать.       Я поняла, что ошибалась, как только Искусительница наконец отвела культи от лица. Её рот медленно открылся, показывая неполные ряды гниющих зубов. Растянулся почти неестественно, прежде чем она… запела.       О, Солнце и Луна, это была лучшая песнь, которую я когда-либо слышала. Мелким горным ручейком, шелестом высоких лесов, палящей жарой пустынных плато — эта песнь была всем. Многоголосье, сотканное целым хором природы. Искусительница старалась, вытягивая голову на высоких нотах, пусть даже и выглядела при этом, словно общипанный кукарекающий петух на рассвете. Я широко раскрыла глаза, чувствуя, как мелодия затекает мне в уши. Я чувствовала, будто меня награждают. За всё, что случилось этой ночью, за то, что я перетерпела, что не сдалась.       Силуэт Искусительницы начал искажаться в моих глазах, словно марево над раскалёнными скалами, расплываясь, а вместе с тем размывая и мысли. Нет, так не должно быть… я же точно знаю, что она…       Я с силой помотала головой, разгоняя морок. Помогло ненадолго, пока я снова не почувствовала, будто песнь заливается в уши, подобно густому, тягучему мёду. Снова встряхнулась, наблюдая будто издалека, как сирена понемногу придвигается в нашу сторону. В панике оглянулась. Меня же защищали. Всю ночь защищали. Почему сейчас никто не?..       Охотницы и дозорные стояли прямо, глядя на уродливое существо с блаженными улыбками. Я не видела в их глазах сознания, только наваждение, туман, неясность. Некоторые даже сами начинали шагать вперёд.       — Что вы стоите? — я едва совладала с севшим голосом. За всю ночь я не говорила ни слова. — Она же…       — Она наша подруга, ты не видишь? — молодая охотница повернулась на меня со всё той же застывшей улыбкой, глядя куда-то мимо. — Убери эту дурацкую спицу и поздоровайся с ней.       Я не могла поверить своим ушам. Так вот в чём дело… неужели мне придётся?..       Не доверяя собственным ватным ногам, я встала, разминая затёкшие колени, пытаясь смахнуть с них остатки чужой крови, что уже застыла и теперь тонкими прозрачными хлопьями отлетала по воздуху. Я пыталась заверить себя, что это будет просто и быстро. Раз моя коммуна не может, я должна. Сама должна. Это последняя, я уже вижу первые проблески света на горизонте, нужно всего лишь…       Когда я сделала шаг, с десяток ладоней ухватились за мои руки, за ноги, за повязки, за волосы.       — Убери спицу!       — Да как вы не понимаете, я… — я тщетно пыталась выпутаться из хватки охотниц, но когда я отбивала одну руку, на её место тут же приходила новая.       — Ты предательница! Не видишь?       — Как ты можешь идти с оружием на нашу подругу? Она пришла в гости!       — Обними её!       — Ты хуже!       — Хуже, хуже!       — Хуже!       Я взвыла от отчаяния, стараясь закрыть уши, стараясь вырваться, но сквозь стену рук этого было почти невозможно делать, словно я пыталась пешком пройти сквозь зыбучий песок. Я не узнавала лица своих подруг. Из блаженства они искажались в презрение, обиду, ярость.       — Ты никто! Ты не имеешь права решать!       — Пусть лучше наша подруга будет на твоём месте! Нам не нужна такая знахарка!       — Да, наша подруга будет новой знахаркой!       — Я никогда и не хотела с тобой дружить, мерзкая выскочка… неужели ты никогда не видела, как выглядишь?       — Предательница!       — Предательница, не подруга!       — Предат…       Я вжала голову в плечи, кое-как закрывая одно ухо. Многоголосье оскорблений, унижений, сплетённое из голосов моих знакомых и любимых, сливалось в отвратительную какофонию с песней сирены. Они всё твердили, что сирена способна заменить меня во всём. Как подругу, как знахарку, как человека. Что она лучше. Умнее, красивее, достойнее.       Я сама не поняла, как мои зубы оказались у кого-то в предплечье. Как я лягнула свою соседку по лежанке, царапнула спицей старшую охотницу, вырвалась вперёд, со звериным воем обрушиваясь всем своим небольшим весом на уродливую карлицу. Мы упали на землю, сцепившись друг с другом, покатились, поднимая клубы тяжёлой пыли. Песнь сирены осеклась, срываясь на возмущённый резкий вопль.       Я не поняла, сколько раз ударила её спицей, сколько раз сама получила маленькими острыми когтями, чувствуя, как они вспарывают мне кожу. Когда последним уколом золотая палочка проткнула горло сирены, окончательно обрубая любые звуки, исходящие из её рта, я наконец выдохнула, усаживаясь назад на собственные пятки. Голова запрокинулась, и из-под полуприкрытых век я видела, с каким недоумением оглядываются девушки коммуны, видимо, приходя в себя. Осматривают свежие раны от моих зубов, от моей спицы.       Забрезжил свет. Впереди по дороге, спокойно выползая из-за горизонта, появился золотистый диск солнца. Между моих колен на земле с шипением расползалась на тлеющие лоскуты сирена.       Ночь Искушений кончилась.       Из сводчатого чёрного зева пещеры показалась первая голова с растрёпанной копной чёрных волос, явно взъерошенных в какой-то тревоге. Бедные наши запасы, совсем перепугались.       — Всё кончилось? — испуганным голоском протянул молодой парень, неуверенно оглядывая столпившихся вокруг меня амазонок.       — Да, — не своим, странно бесцветным голосом ответила я. Нет, так не пойдёт. Они же напуганы. Нужно постараться звучать помягче… — Можете выходить. Не бойтесь.       Промедлив пару мгновений, парень вылез из пещеры, и следом за ним последовали два других. Я видела, с каким испугом их глаза пробегают по трупам наших охотниц, сложенным подле оврага. Я же… я смотрела на последние лоскуты сирены, рассыпающиеся подо мной. Да, я понимаю. Им тоже нужно размножаться. Но свои запасы мы не отдадим.