Эй, мальчик

      У меня всегда была проблема с ориентированием по городу. Я плохо запоминала, на каком именно перекрёстке мне нужно повернуть, как называются те или иные улицы, за три года так и не выучила местоположение своей собственной многоэтажки. Меня спасали только карты и навигатор в телефоне, это было едва ли не первое в списке по важности приложение после мессенджера и почты. Без них я терялась в трёх соснах, начинала плутать и всегда оказывалась в самых неожиданных ситуациях.       Справедливости ради, такая проблема была не только у меня. Никто из людей, живущих в моём городе, не обходился без карт. С одной стороны, это меня успокаивало: я не была ненормальной, просто планировка улиц была дурацкой, и это чувствовал на себе каждый горожанин. С другой же, если у меня под рукой не было навигатора, на улицах мне никто помочь не мог. Карты для каждого показывали своё, и даже если я и могла назвать точный адрес, чтобы мой случайный помощник вбил его в поиск, показания всех прохожих отличались. Кто-то говорил, что до места назначения всего пять минут пешком, а кто-то говорил, что мне нужно брать автобус и ехать до точки сорок минут. Ничего не оставалось, кроме как просить зарядку в ближайшем кафе и самой искать, в своём телефоне.       А так, мне даже нравилось жить в этом городе. Спокойный, большой, но лишённый бешеного ритма столицы. Когда я переехала сюда три года назад, я почувствовала, что вот оно: моё. Все улицы были зелёными, клумбы и деревья на каждом шагу, тщательный надзор за экологией. Ни тебе токсичных выбросов от заводов, ни сводящей с ума суеты, даже не было гнёта корпораций: все магазинчики и заведения были, в основном, местными, не принадлежащими многомиллионным франшизам. Если бы не дурацкая планировка улиц, город был бы идеален. Даже несмотря на нескончаемый дождь, он не был минусом. Я любила такую погоду, влажный климат для моей кожи был настоящим подарком, а хорошая система дренажа и канализации не давала дорогам затапливаться.       До поры до времени мне везло. Даже если телефон садился, это происходило в дневное время, когда кафе и магазины ещё работали, и я могла спокойно зарядить его в любой момент, чтобы уточнить маршрут. Но сегодня везти перестало.       Я пару раз бессмысленно нажала кнопку питания, пытаясь реанимировать телефон, но он не реагировал на мои потуги. Мелкий грибной дождик, не прекращавший капать вот уже сколько месяцев, сбрызнул чёрный экран, и я спрятала устройство в карман, бездумно оглядываясь по сторонам. Я стояла посередине тротуара под зонтом. Вокруг уже было непроглядно-темно — из-за постоянной пасмурности ночи здесь выдавались особенно мрачными. Но фонари вдоль дороги всё ещё горели приятным жёлтым светом, подсвечивая мелкие штрихи капель, падающих с неба строго вниз. Вывески на зданиях вокруг уже не горели, ролл-ставни были опущены, а улицы почти пусты. Только изредка проезжала какая-нибудь машина с неустанно работающими дворниками, да где-то в квартале от меня за угол заворачивала группа рабочих со стройки.       Я безнадёжно огляделась, пытаясь найти глазами хоть какое-нибудь заведение, что могло работать в этот час, но в глубине души знала, что это бессмысленно. Ровно в восемь вечера все закрывались, уходили с работы, разбредались по домам, пока не успели сесть устройства и не наступила ночь. А я сегодня прозевала. Вот дурочка.       Провожая взглядом очередную проезжающую машину, я сначала подумала, что можно попробовать голосовать, но быстро отказалась от этой идеи. Чужой навигатор не найдёт мой дом, мы просто уедем совсем не туда, да и к незнакомым людям садиться я боялась. Ночью город вымирал. Я всегда считала это плюсом: нет шумных клубов и баров, в три часа ночи никто не кричит под окнами, время для отдыха всегда оставалось исключительно временем для отдыха. Но сейчас я надеялась, чтобы хотя бы один хулиган на этих улицах нашёлся. Кто-нибудь, кто любит гулять по ночам. А ещё, желательно, носит с собой аккумулятор, чтобы я могла подзарядить телефон.       Другого выбора у меня не оставалось. Иногда, совсем иногда — у меня разок получалось — можно было, плутая, набрести на собственный дом случайно. Я прищурилась, оглядывая улицы вокруг, и попыталась обратиться к интуиции. Интуиция молчала. Что ж, тогда пойду по главной дороге, не заблужусь.       Шагая по влажному асфальту под фонарями, я всё не оставляла надежды найти работающее кафе, оглядывая вывески. Заметила свою любимую кофейню, но не узнавала здание, в котором она примостилась. Странно. Переехали, что ли? Заведения в городе часто переезжали, в основном в зависимости от того, где сейчас жил владелец, так что это не было особой новостью. Кофейня эта, кстати, тоже не работала, даром что любимая.       Снова я не узнавала улицы. Как же это было странно. Глаза цеплялись за знакомые вывески, за похожие дома, но они всегда были словно заново собраны в новые комбинации. Я шла быстро, стараясь смотреть вокруг как можно внимательнее, пытаясь поверх ближайших зданий заметить знакомый силуэт моей родной многоэтажки. Она могла быть где угодно.       Я всё шла и шла, кажется, бесконечно. Пару раз свернула на такие же широкие и освещённые улицы, пытаясь сориентироваться хоть как-то. Дороги, здания, они были все уникальны и одновременно похожи друг на друга, никогда не повторяясь, но и не складываясь во сколько-нибудь знакомые очертания. Машины проезжали всё реже, интервалы между ними увеличились где-то до десяти минут, а все люди, которых я видела, либо тут же уходили в подворотни, либо и вовсе при ближайшем рассмотрении оказывались мусорными баками. Единственным постоянным моим спутником был дождь, который в неизменном, спокойном ритме бесконечно капал и капал, стучал по верху моего зонтика.       По мере продвижения дальше по улицам я стала замечать, видимо, новые отстроенные районы. Архитектура была странная, похожая на кубизм или брутализм, насколько я сама могла судить. Недаром заканчивала всё-таки художественное училище. Новостройки были высокими, их этажи были слегка смещены, словно ровную стопку из прямоугольников толкнули, и часть из них съехала, выдаваясь из общего столбика. Я всё стремительнее теряла надежду найти свой дом в этом районе, потому что моя многоэтажка была далеко не новостройкой. Я явно забрела не на тот конец города, и, заметив это, решила развернуться в противоположную сторону и повторить свой маршрут назад, пойти в другую сторону.       К этому моменту улицы опустели окончательно. Я не видела машин, не слышала и не замечала людей. Возможно, только парочку, тенями скрывающихся за поворотами или за дверями в подъезды. Повторюсь: ориентировалась на местности я плохо. Во всяком случае, в этом городе. Поэтому, когда вместо того, чтобы покинуть новый район, я только глубже забралась в его дебри, я даже не удивилась. Только разглядывала причудливые высокие здания, лишь бы не концентрироваться на своей тревоге. Они выглядели всё страннее: неприлично высокие, некоторые без отделки, всё менее и менее устойчивые на вид, собранные из кубиков отдельных квартир и этажей, смещённых, повёрнутых под разными углами. И кто вообще захочет покупать здесь квартиру?       Я начинала уставать и прозябать. Одежда была слегка влажной от нескончаемого дождя, а ноги начинали тихо ныть. Я понимала, что плутаю слишком долго, не останавливаясь. Возможно, уже больше пары часов. Это значило, что ночь окончательно опустилась на город. Надо было мне оставаться, где и была, рядом с любимым кафе… Пересидела бы под навесом до утра, зато не потерялась бы в каком-то футуристичном аду. Эти мысли, а также вид нависающих надо мной многоэтажек, ставший уже чересчур неуютным, только раззадоривали мою тревогу, и я прибавила шагу, проверяя каждый поворот и стараясь разглядеть хоть что-то за кубами этажей, что было бы похоже на нормальный город. Я даже постаралась немного пометаться по проулкам в надежде выхватить глазом хоть один знакомый ориентир из известных мне районов города, но только больше себя измотала и по итогу всё равно привела себя к главной дороге.       Здания не кончались. Я уже давно чувствовала, что что-то не так, но когда впереди показались постройки, окончательно нарушающие законы физики, я почувствовала, как липкий страх разливается в моей груди густой трясиной. Ни одно из окошек в квартирах не горело, а до этого обособленные этажи теперь перерастали друг в друга, протягивая стеклянные рукава или даже целые квартиры между этажами, соединяясь в одну непрерывную сеть. В этих постройках не было никакого смысла. Они просто существовали, будто естественно выращенные из земли, не всегда ровно, а чаще даже криво, переплетаясь друг с другом. У меня ломался мозг даже от попытки осмыслить каждую отдельную многоэтажку.       Вместе со зданиями менялась и дорога. Из прямой полосы асфальта, по краям которой ровными рядами стояли фонари, она стала извиваться и расщепляться на развилки и дорожные развязки, абсолютно бессмысленные, сталкивающиеся друг с другом, а некоторые из них и вовсе вели прямо к этажам зданий. Я перестала пытаться понять логику этой дороги, когда увидела, что одна из её веток протянулась к шестому этажу витого офисного центра, по пути заплетаясь в ленту Мёбиуса и каким-то образом снова продолжая свой ход.       Я шла уже от безысходности. И ещё из-за кое-чего. Вместе с тем, как высотки начинали тесниться ближе к моему тротуару, из подворотен и узких проулков на меня смотрели. Я не решалась поворачиваться, но я чувствовала, как скользят жильцы этих домов между водостоков и мусорных баков, передвигаясь на четвереньках. Они были очень похожи на людей. Возможно, и до этого, когда я только начала теряться, там уже были не люди, а… эти существа. Они ничего не делали, только скользили в тенях в такт моим шагам, но что-то мне подсказывало, что останавливаться было нельзя ни под каким предлогом.       Зонтик в моих руках трясся, естественно, не от холода. Тревога давно переросла в безжалостный страх, и единственное, что не давало мне сорваться и побежать, было какое-то ультимативное осознание того, что это не поможет. Наоборот, я даже замедлила шаг, чтобы экономить силы. Наверное, если я продолжу ходить по этому жуткому каменному лесу, я хоть что-нибудь да найду? Город не может быть чересчур огромным. Я же видела на картах. Хотя я уже не была уверена, что карты когда-либо показывали его настоящий облик.       Но помимо страха — а мне, естественно, было до жути страшно — я чувствовала странное… гнетущее спокойствие в этом месте. Оно нависало, оно не росло у меня на глазах, статичное в своей странности, словно дерево, за которым нужно наблюдать месяцы напролёт, чтобы увидеть прогресс. Город здесь был похож на большой сад каменных ростков или на грибную колонию, скопление живого и растущего. И он просто рос. Это было спокойно. Неспокойно было то, что за мной наблюдали десятки существ, никогда не появляющихся в поле моего зрения, но всегда скользящих в периферии. Неспокойно было и то, что у этого городского пространства будто не существовало привычной логики. Я могла повернуться назад, пройтись десять метров, обернуться, и передо мной был уже не мой прошлый путь, а совсем другой. Другая картина, другой ландшафт.       Издавать звуки было как-то даже стыдно, тем более что сама я, кроме непрекращающегося моросящего дождя, не слышала ничего. Поэтому я только дышала. Даже слёзы паники и отчаяния упорно проглатывала, не давая им надолго поселиться в горле, хотя очень сильно хотелось расплакаться, как маленькой. Словно меня потеряли родители в супермаркете где-то между продуктовых полок, и мне хотелось разрыдаться и найти взрослого, который меня проведёт к маме и папе… Я давно такого не чувствовала.       Начинали уставать ноги, теперь уже по-серьёзному, но я не останавливалась, шла вперёд. Радовало то, что из всех дорог одна оставалась прямой и освещённой, и я шла по ней. Не радовало то, что здания стали неумолимо замыкаться над моей головой, срастаясь друг с другом крышами, медленно образуя купол над пространством и заменяя мне пасмурное небо. Так не пойдёт. Я же точно так никогда не выберусь…       Я старалась игнорировать всё. Лёгкую клаустрофобию от того, что город смыкается надо мной, отрезая даже шум дождя, оставляя только стук редких капель, падающих с искривлённых подоконников. Силуэты местных обитателей на периферии моего зрения, скользивших вдоль стен зданий, передвигая, как я могла разглядеть, длинные голые конечности, почти по-пластунски. Ставшую совсем бессмысленной архитектуру. И собственные дрожащие губы, и опущенный в пол взгляд. Я игнорировала всё. Я не выберусь. Но лучше потеряю сознание от истощения, чем остановлюсь.       Я не знаю, сколько часов я бродила по этому каменному лабиринту бесконечных, бессмысленных квартир и этажей, туннелей и дорог, кривых жёлтых фонарей и бесформенных канализационных люков. Уже даже не смотрела вокруг, упрямо опустив глаза к тому, что было тротуаром под моими ногами, и шла, и шла, и шла. Движение становилось механическим, лишённым любого смысла, потому что все попытки выбраться приводили к тому, что я только глубже заводила себя в дебри каменных джунглей. Так глубоко погружённая в собственные обречённые мысли, а именно размышления о том, найдут ли вообще моё тело, как скоро обитатели потеряют терпение и вероятности того, что мне это снится, я даже не сразу услышала этот посторонний шум.       На фоне общей картины каменного ада этот звук выделялся особенно, и я машинально повернулась в его сторону, пытаясь разглядеть, что его издавало. Я прищурилась (чёрт бы побрал моё плохое зрение!) и смогла разглядеть маленький силуэт впереди, дальше по дороге. Ребёнок. Не слишком взрослый, может, лет девяти или даже помладше, стоящий посередине дороги и повёрнутый ко мне спиной. Я не могла понять природу звука, но он хлюпал, словно у него был насморк или истерика. У меня что-то закрутило в животе.       Конечно, это было глупо. Я с самого начала поняла, что нельзя к нему подходить, лучше не надо. Откуда взяться в самой глуши «города» ребёнку? Только если он… потерялся, как и я. Но нет, не может быть. Он же стоит на месте, а жильцы его не трогают. Может, они вообще никогда не трогают? Мне в это мало верилось. А может, они этого не делают, потому что мальчик сейчас в поле моего зрения, а они в нём появляться не хотят? Это было странно, очень странно и очень страшно, но у меня как будто не было даже варианта его обойти, ведь он стоял прямо посередине дороги, а отодвигаться к стенам зданий мне не сильно хотелось — там всё ещё скользили фигуры, не слишком старательно прячась в тенях. А останавливаться мне было нельзя.       Перехватив зонтик покрепче, чтобы не так сильно тряслись руки, я продолжила свой маршрут без изменений. Я пройду мимо него. Возьму и… и пройду. Вот, я уже близко, а он всё не оборачивается, у меня точно получится. Сейчас, только обойду его, хотя бы на расстоянии метра…       — Эй, мальчик.       Я сама не поняла, как эти два идиотских слова вырвались из моего рта. В последний момент эта чёртова моралистка во мне, неспособная бросать детей в беде, даже если они и были подозрительнее самых отпетых преступников, взяла надо мной верх. Всего на секунду, прежде чем я успела об этом тут же пожалеть. Уже проходя мимо, уже замедляя шаг подле него, я добавила почти рассеянно, прекрасно зная, что совершаю огромную ошибку:       — Тебе нужна помощь?..       Глупость какая. Это мне нужна помощь. Особенно после того, как я поняла, что то хлюпанье, которое я поначалу списала на слёзы, на деле оказалось совсем не слезами.       Я с ужасом и отвращением смотрела в лицо этому ребёнку. Его челюсть безжизненно отвисла вниз, и сквозь свой раззявленный рот он проталкивал в глотку, не прожёвывая, длинную и тонкую руку, бледно-зеленоватую, с каким-то абсолютно детским увлечением. Я не могла двигаться или отводить глаза. Тем более, когда он смотрел на меня этими пустыми глазницами, отвлечённый от поедания жильца моими словами. Да, он не просто хлюпал. Он чавкал. И я прервала его ужин.       Мальчик на пару секунд застыл, так и держа в маленьких руках недоеденную конечность существа с периферии, и смотрел на меня, словно ожидая, что я дальше буду делать. А я, окончательно поддавшись панике, чувствуя, как солнечное сплетение скручивает в узел, стала шагать спиной от него.       — Прости, я не хотела… мешать…       Этот жёлто-красный комбинезон на нём поверх полосатой маечки, растрёпанная копна светлых волос, ручки, ножки, всё у него выглядело обычно, кроме лица. Осунувшееся, вытянутое, с абсолютно пустыми, обтянутыми изнутри кожей глазницами. Я отходила от него медленно, не сводя глаз, как от дикого зверя, который сорвётся, как только я прерву зрительный контакт. Что было ещё хуже, на периферии моего зрения больше никто не мелькал. Жильцы пропали. Даже они не стали сопровождать меня сюда. Я даже не заметила, как по пути выронила зонт, а мальчик заметил, но даже не посмотрел в его сторону, только дёрнулся.       Его рот стал растягиваться, неестественно, широко. Даже не симметрично, а просто вниз и вширь, и его челюсть опускалась всё ниже, открывая передо мной огромный пустой зев его глотки, красный, в глубине которого я всё ещё видела только что проглоченное тело. Рот растягивался, принимая почти идеально прямоугольную форму. Меня ослепила паника. Я завизжала, срывая горло, начиная практически бежать спиной вперёд, боком, едва-едва не отводя глаза от него, семеня ногами, спотыкаясь и едва не падая. А он отказывался куда-либо торопиться.       С отвратительным звуком мальчик начал изрыгать из себя только что проглоченную пищу. Жильцов. Их там было много, в его желудке. Они помещались туда, как в карманное измерение, а он намеренно изрыгал их на асфальт перед собой, являя моим глазам эту груду переломанных грязно-зеленоватых тел с длинными тонкими конечностями. Я отвернулась и побежала, не оглядываясь. Меня затрясло. Внутренности свело от подступающей тошноты. От этой застывшей перед глазами картины нужно было бежать, и мне было всё равно, нужно на него смотреть или нет.       Я бежала, не жалея ног, и, как назло, на этом участке городской паутины не было ни одного поворота. Я забыла, что уже как полчаса здания так близко теснились друг к другу, что не оставляли между собой пространство. Я могла бежать только вперёд, едва переводя сбитое дыхание и не чувствуя собственного тела, но не слышала погони за собой. Почему? Он же…       Я обернулась через плечо, не сбавляя темпа, и этого хватило, чтобы увидеть. Мальчик опорожнил весь свой желудок, оставив перед собой груду тел, измазанных в его соках, и только после этого растянул свою огромную дыру рта в кривой ухмылке. Он дёрнул плечами, словно разминаясь, и медленно опустился на четвереньки. А затем отскочил от асфальта на стену здания.       Лучше бы я этого не видела. То расстояние, которое я успела пробежать, пока он стоял на месте, теперь казалось детским лепетом. Я бежала, заливаясь в рыданиях, сдирала руки в кровь, снова и снова вставая с асфальта, когда падала. А он скакал между стен здания, стремительно сокращая расстояние между нами, передвигаясь на четвереньках, как дикий зверь. Здания подстраивались под его движения, выдвигая новые этажи, протягивая дороги там, где он хотел бежать по воздуху, его челюсть скребла по бетону и асфальту, раззявленная, как окно в его желудок, прицеливаясь.       Ему остался последний прыжок, чтобы догнать меня. Я не хочу, я не хочу, я не хочу, я не хочу…       Полость его рта обступила меня, когда он одним прицельным прыжком накрыл меня раззявленной пастью. Стало темно. Я совсем потерялась.