Поднимайся

Упади семь раз и восемь раз поднимись.

      Смех Анды заразительный, Эванс должен признать. Он сам не замечает, как губы изгибаются в подобии полузабытой улыбки.       Сейчас для него существует только тепло солнца на коже, лёгкое касание ветра и задорный смех девчонки. Эванс не помнит, когда ему было так же спокойно и легко. Порой даже кажется, что в другой жизни, а в этой — никогда...       Рука Анды небрежно сдёргивает капюшон и случайно проходит по волосам. В груди холодеет от прикосновения, такого же далёкого, как легкомысленные улыбки. Такого же омрачённого памятью.       Улыбка растворятся, словно её и не было.       — Энс? — в обращении попутчицы появляются отголоски напряжения.       Она чуткая и участливая, Эванс знает. Но ведь его горькое прошлое — не её забота. Они только попутчики, не больше. Так почему же он позволил ей дать себе другое имя? Почему хочет рассказать о столь сокровенном?       Язык не поворачивается сказать пресловутое «всё в порядке». Если в этом мире что-то и в порядке, то точно не он, не его жизнь.       В груди холодно и тесно, но Эванс делает вдох. Такой глубокий, какой может. Одним сдавленным движением он кивает на поленья у костра. Рано или поздно ему придётся объяснить Анде. Она так или иначе будет задевать расстроенные струны его души. В конце концов захочет узнать, что за тень накрывает его всякий раз, как она невольно будет напоминать ему о прошлом. Случайным ли касанием, невесомым ли словом...       Захочет узнать и всё равно узнает, как бы он ни противился. Потому что в этом вся Анда. Она получает ответы на свои вопросы. И чем раньше они покончат с этим, тем быстрее приучатся не сдирать корку с плохо заживающих ран.       Эванс, мальчик, да ты умом поди тронулся? Ещё один нарыв на сердце захотел? Боги, неужели правда надеешься, что вы не просто попутчики?       Терпения у Анды предостаточно, чтобы пытливо вглядываться в него до следующего полудня. А то и до следующего заката. Сколько бы Эванс ни глядел в огонь, сколько бы ни тянул время, не изменит это ничего. Говорить придётся, сам поставил себя в такое положение.       — У тебя есть семья?       Анда дожидается, пока Эванс поднимет на неё глаза, и кивает, чуть кривя губы.       — А у меня вот...       Семьи у Эванса никогда не было. По крайней мере, семьи в обыкновенном её понимании.       Участливость и принципы морали прививала за домашними делами Ама.       Держаться в седле и работать руками учил Айта.       Кода пинала под столом и не упускала возможности показать язык.       Мако научил плавать и долгом своим считал закинуть снежок за шиворот.       Лита дёргала за руку и не давала спать по утрам.       Подниматься, сколько бы раз ни упал, научил Наэль. Он и выжженные солнцем волосы трепал.       Нет, родственников у Эванса не было, а вот семья была. Родителей, братьев, сестёр — нет, а материнская забота, отеческие поучения, сестринские пинки и ухмылки, братские споры и дурачества были. Дом у него был.       Да и по сей день есть, но возвращаться туда Эванс не готов.       Тычок под рёбра, беззлобное ехидство ухмылки, случайное касание растрёпанных волос — всё, что так легко делает Анда, напоминает Эвансу о доме. О семье.       О том, кого в ней больше не хватает. О человеке, что не заставит подняться. Не растреплет потемневшие с годами волосы. Не скажет с ободряющей усмешкой...       Поднимайся.       Но Эванс, несмотря ни на что, поднимается.