Дурной глаз.

Генри почти удивлённо смотрел на то, как обычно собранный и аккуратный Джулиан суетится. Это было странно. Он обучал аристократов разной масти, талантливых молодых богачей, принцев и принцесс. Почему же сейчас, стоя у зеркала в одном из роскошных холлов Рузерфорда, он уже дважды поправил рубашку и несколько раз поправил идеальную причёску?  Ученики пансиона не производили впечатление особо умных юношей и девушек. В школе была огромная библиотека, и Генри ожидаемо обнаружил, что она пустовала. Он заметил лишь парочку проводивших его заинтересованными взглядами девочек лет двенадцати, на столе у которых среди книг стояли помады и лежали несколько фантиков от конфет. Было чувство, что они пришли сюда скорее посплетничать шёпотом в полной тишине, чем по-настоящему чему-то научиться.  Где-то среди книжных полок, сидя на полу с той самой папкой, за которой так отчаянно бежал ранее, на руках, нашёлся Эллиот Робертс. Генри показалось странным то, что он запомнил его имя, но, пройдя мимо, Винтер заметил, как парень вздрогнул и спрятал рисунок, который выводил простым карандашом.  Это был удивительно точный портрет Александра Боннета. Генри не разглядел выражение его красивого лица на бумаге, но почувствовал что-то злое и пустое в том, как глаза выглядели на бумаги.  Генри не заговорил тогда с Робертсом. А может стоило. В день лекции студенты пробирались к залу с неохотой и были в особом возбуждение. Так совпало, что именно в тот момент проводилась последняя игра сезона в поло среди девушек. Было ясно, что многие бы предпочли сидеть там, а не слушать какого-то незнакомого мужчину из Вермонта.  Генри из уже ранее встреченных учеников заметил лишь Эллиота в первых рядах. Он сел в противоположной части амфитеатра, но поближе к месту, с которого Джулиан собирался вещать. Там было намного меньше людей: все стремились сесть на самые высокие скамьи, будто это что-то значило.  Несколько девушек расположилось прямо за ним.  Джулиан осмотрел аудиторию и тихо начал говорить об истории античности и греческом языке.  Студенты едва слушали. Генри же, наоборот, вслушивался, пусть и знал тему лучше, чем свои пять пальцев.  От гудение и шёпота слегка побаливала голова, но он старался сосредоточиться на спокойном голосе профессора, излучавшем непринуждённую естественную уверенность, заставившую некоторых всё же оторваться от передачи записок и разговоров между собой.  — Греки окрестили этот термин γοητεία, — произнёс Джулиан, расхаживая из стороны в сторону и временами оглядывая аудиторию, внимание которой довольно быстро смог привлечь. — В исламе каждое ваше слово, каждое ваше, допустим, оскорбление, даже шутливое и несерьёзно - это то, что муслимы называют дуа. Личная мольба к Богу, единственному, но многоликому.  — Хорош. В Вермонте все такие красавчики? — тихо спросила девушка, сидевшая сзади Генри. Её подруга прошипела «тихо!», и он почувствовал, как кто-то сзади дёрнулся. — Ай! А вот щипаться было необязательно… Ткань пиджака зашуршала.  — В Хампдене учиться мой кузен, — шепнула третья.  — Значит, все богатые красавцы точно там.  Девушки хихикнули, пряча улыбки ладонями. Генри почувствовал это, даже сидя к студенткам спиной.  Джулиан остановился перед Эллиотом и слегка склонил голову в сторону.  — У вас вопрос, юноша? — Робертс слегка дёрнулся, видимо, ощущая груз глаз, прилипших к нему.  — Вы в это верите? — его голос был едва слышен даже в новой мёртвой тишине лекционного зала.   Джулиан улыбнулся. — Я верю, что слова имеют вес, — ответ был расплывчатым, но другого Генри не ожидал. Профессору нравилось, когда в его словах есть некая загадочность. Ему нравилось заставлять людей прислушиваться к нему, заставлять копаться в его речах и докапывать до истины.  — Слова, — продолжал Джулиан, обводя аудиторию мягким, но цепким взглядом, — это не просто звуки. Это векторы. Они летят, находят цель и остаются там. Можно сказать «прости» и не почувствовать облегчения. Можно сказать «я тебя ненавижу» и не испытать злости. Но слово уже сказано. Оно уже там, куда вы его отправили. Генри верил в проклятия и духов. Они не нагоняли на него страх - давно позабытое чувство -, скорее казались плохим предзнаменованием. Он был суеверным.  Джулиан вернулся в центр зала. Эллиот, уже тоже позабытый остальными студентами, достал что-то из папки и черкнул карандашом на обратной стороне листа. Очертания напомнили Генри набросок Александра. Он вспомнил ещё кое-что из ислама - нельзя рисовать. Человек приравнивает себя созданием чего-то напоминающее живое Богу. Человек не может дать рисункам жизни. После смерти, они в агонии будут молить его о воздухе (ведь зачем-то им дали носы?), о зрении (зачем кому-то слепые глаза?), о слове (зачем рот, если не можешь вымолвить ни слова?). О жизни, которую всего-навсего чужое творение просто не может им дать.  Когда Джулиан уже был готов продолжить, дверь неуверенно открылась и в проходе появилась студентка. Профессор Морроу не любил опоздания и сам был до ужаса пунктуален, но сейчас лишь подал знак девушке пройти в аудиторию, что она и сделала, направляясь к ряду прямо за Генри.  — Продолжим, — сказал Джулиан. — В исламской традиции, как я уже упомянул, есть понятие дуа. Это не молитва в христианском смысле — это воззвание. Вы можете обратиться к Богу с просьбой, и она будет услышана. Но есть и обратная сторона. Есть те, кто использует слова не для того, чтобы просить, а чтобы направлять. Направлять гнев, болезнь, неудачу. Он взял мелок и быстро написал на доске: «العين»— аль-айн. — Дурной глаз, — перевёл он. — Идея, знакомая почти каждой культуре. Но в отличие от европейского «сглаза», который часто воспринимается как суеверие, в исламской традиции это юридически значимый факт. Пророк Мухаммад говорил: «Дурной глаз — истина». И предписывал защиту. — Кристина Тёрнер обыграла Мари Корин, — запыхавшись, произнесла ученица. — Все в шоке, у неё гандикап - ноль! А Мари - юниорка, её ведь учил Камбьясо…  Девушки тихо ахнули, и Генри, отнюдь не впечатленный тем, что одна из них пропустила лекцию ради матча, услышал, как рвётся бумага и шуршит шариковая ручка. Записка пройдёт по аудитории, как чума. — Нас… нас же это не коснётся? — неуверенно спросили сзади. — Ну… Корин, я имею ввиду.  — Боже, ты с Кристиной едва ли тремя фразами перебросилась, — ехидно заметила одна из учениц. — Но если волнуешься - помолись за Тёрнер перед сном.  Передайте Боннетам, что они сгниют в аду, всплыло в памяти лицо Дэвида Колдер. Уж он-то хотел, чтобы слова нашли свою цель. Точнее, цели. Их у него было даже две.  Генри неожиданно для себя вдруг осознал, что испытывает интерес и впервые за долгое время он вызван человеком. Людьми. Местом. Рузерфордом, который пускай и был назван в честь святого и располагался не так уж далеко от Вены Господни, ничего доброго или светлого в своих стенах не скрывал.  Когда лекция кончилась, а возбужденные ученики поспешили покинуть аудиторию, Генри подошёл к Джулиану, складывавшему свои записи в кожаный портфель.  — Кто такой Камбьясо?  Морроу поднял на него удивленный взгляд  и слабо улыбнулся.  — Ты удивительный, Генри, — он слегка покачал головой. Аль-айн всё ещё был на доске. — Это лучший игрок в поло за всю историю. И весьма приятный собеседник, если тебе интересно моё личное мнение. А зачем спрашиваешь? Генри замолчал.  — Услышал, как сплетничали про то, что девочка, которую он тренировал, проиграла сегодняшний матч.  Джулиан хмыкнул, но от цепких глаз не ускользнуло то, как его движения совсем немного сковало напряжение.  — Позавтракай завтра без меня. Я забыл у Колдеров свою записную книжку, в которой был план на две следующие лекции, а никто тут не сможет поехать туда и забрать её для меня, — произнёс Морроу с недовольством, щёлкая замком на портфеле. — Только садовник сказал, что довезёт до Бримстэда, но не более.  — Я могу поехать, — Генри выпалил моментально, особо не думая. Ему было бы приятно оказать услугу профессору. Вспомнил затравленный взгляд Дэвида.  Лицо Джулиана просияло, он поблагодарил ассистента и позвал его за собой к выходу, но Винтер замер у доски, которую теперь не заслоняли чужие плечи.  Он стёр Аль-айн рукой, а затем посмотрел на след от мела на ладони с отвращением и вытер её тряпкой, лежавшей рядом. Отвращение от этого не уменьшилось. Она была влажной.  Аль-айн ассоциируется у мусульман со светлоглазыми людьми. Глаза Эллиота Робертса были почти прозрачными. И смотрели на всех напуганно.