Восковые крылья и палящее солнце

Никогда не сожалей о падении, о Икар, бесстрашно летящий. Ибо величайшая трагедия из всех — никогда не почувствовать палящего света. ~ Оскар Уайльд

Иногда Изуку задавался вопросом, понимал ли Икар, что делает, подлетая так близко к солнцу. Было ли это проявлением высокомерия или невежества, как любили изображать философы? Или Икар с самого начала знал о своей гибели?

Он ненавидел историю своего тезки, размышляя, не знак ли это, что их судьба схожа, но, лежа без сна в постели и размышляя об этом под покровом темноты, он со временем ощутил родство с мифическим персонажем. Они оба были мальчиками, запертыми в клетке с рождения не по своей вине, с душой птицы, жаждущей полёта и лишенной свободы.

      В тот день Алый Синдикат потерял много людей. Мидория уже почти решился сбежать, но как только Гиран покинул склад, сработал электрошоковый ошейник, который не прекращался до тех пор, пока Мидория не потерял сознание.       Очнувшись, он обнаружил, что скован цепью в подвале, его запястья скованы и растянуты над головой, и он висел на крюке, вбитом в потолок. Рубашки и ботинок на нём не было. Волосы растрепаны, и грязные, спутанные пряди падали ему на лицо.       Это было нехорошо.       Подвал всегда означал боль, и этот раз не стал исключением. Спина ощущалась как один большой, обнажённый нерв, и он чувствовал, как по ней течёт кровь. Когда он попытался пошевелиться, то издал сдавленный крик от боли.       Его крылья исчезли. От них остались лишь кровавые обрубки.       Дерьмо.       Он собирался спрятать их сразу же, как только выйдет со склада. Вот почему он не хотел, чтобы их выносили на улицу.       Но он ничего не мог сделать, только дышать, не обращая внимание на боль. Он уже испытывал эту агонию раньше, однажды в Агентстве и однажды на войне. Как ни странно, только злодеи никогда не обрезали ему крылья. Вероятно, они слишком боялись повредить ту часть его существа, которая делала его таким ценным для них. Впрочем, это не имело значения. Его крылья всегда отрастали. Но это всё равно был процесс, болезненный; и, глядя на подвал, он не был уверен, что доживёт до этого момента.       Гиран первым навестил его. Однако он совершил ошибку, подойдя слишком близко и попытавшись ударить Мидорию.       Как только он шагнул вперёд, Мидория стиснул зубы, превозмогая боль, и поднялся, обхватив руками провисшие цепи. Сцепив ноги вокруг головы Гирана, он сжал их. Голова лидера Алого Синдиката из своего естественного зелёного оттенка стала фиолетовой, глаза выпучились, но то ли от боли, то ли от потери крови, то ли от недоедания, то ли от всего этого вместе взятого… Мидория покачнулся, перед глазами замелькали чёрные точки, а хватка ослабла.       В одно мгновение Гиран вырвался на свободу и закричал, призывая подкрепление.       Взгляд его рептильного глаза предвещал возмездие. Изуку узнал его. В нём был тот же садистский блеск, как у хулигана, чья жертва впервые дала отпор.       Мужчины ворвались в комнату, подбежав к Гирану, в то время как другие направили оружие на Мидорию. Один из них держал биту с шипами, и Мидория мог лишь наблюдать, как Гиран её схватил.       Бита ударила его по коленной чашечке, и он не смог сдержать приглушенного крика, пытаясь вырваться из цепей.       Раздался тошнотворный звук скрежета костей о кости, когда осколки разбитой коленной чашечки упирались в кожу — явный признак того, что она раздроблена.       Ебать       Его колено уже было больным. Оно уже давно зажило, но всё равно время от времени болело.       Отбросив биту в сторону, Гиран поднял ногу и ударил ее коленом, а Мидория проглотил крик, оскалив зубы в диком рычании.       Он почувствовал, как кость полностью разрушилась, а колено вогнулось, и дополнительная волна боли оказалась достаточно сильной, чтобы отправить его в небытие.       После этого время проходило мучительно, как в тумане.       Они затянули цепи так, что все его тело висело в воздухе, а пальцы ног едва касались земляного пола.       Если Изуку хотел увидеть в этом что-то хорошее, то это означало, что ему не придется нагружать свое больное колено.       Но как только банда заметила, что он пришёл в сознание, его познакомили с Синкопом. А затем Синкоп познакомил его со своей причудой. Прикоснувшись к тебе, он лишал тебя четырёх из пяти чувств: слуха, зрения, обоняния и вкуса. Оставалось только одно — осязание, и это стало для Мидории новым видом пытки.       Когда это случилось в первый раз, он был в замешательстве.       Частью его подготовки было изучение методов допроса, как правильно его проводить, так и выдерживать, так что он не был совсем уж чужд сенсорной депривации, но его никогда не лишали сразу стольких чувств.       Мир всегда казался ему более возвышенным, это была одна из черт, унаследованных от мутанта-птицы: более острое зрение, более острый слух и более острое обоняние. Причуда Синкопа всё это разрушила.       Он совсем ничего не слышал. Ни шёпота, ни звона в ушах, ничего. Сколько бы он е кричал и ни гремел цепями, он не слышал ни звука.       А когда открыл глаза, вокруг была кромешная тьма. Спасения не было.       Это была изоляция худшего сорта, и всё это привело к обострению единственного оставшегося у него чувства – осязания. Любой незначительный физический раздражитель ощущался словно иглы, вонзающиеся в кожу, и Гиран со своими людьми этим воспользовались.       Каким-то странным образом причуда Синкопа заставляла его одновременно жаждать и ненавидеть прикосновения. Он ненавидел их, потому что они причиняли боль, но даже само ощущение боли было чем-то особенным. Оно означало, что он всё ещё здесь, что он всё ещё способен чувствовать. Это была мучительная дихотомия.       Вот тогда он и начал паниковать.       Нет. Остановись. Дыши. Сосредоточься на фактах. Это был успокаивающий трюк, которому он научился, способ удержать себя на месте и не дать разуму убежать вместе с ним. Это почти всегда помогало.       Почти всегда. Он мысленно пробежался по списку. Факт. Алый синдикат был расформирован, а его оставшиеся члены скрывались. Факт. Причуда Синкопа, похоже, длилась всего двенадцать часов. Хотя Синкоп мог использовать её неоднократно, чтобы продлить это время. Факт. Его крылья, его причуда, исчезли. Колено также было раздроблено, что сводило его шансы на спасение к смехотворно малым. Факт. Его обманули.       Он подумал об этом с мрачной решимостью, но, как ни странно, это каким-то образом помогло ему успокоиться.       Вернувшись на склад, он понимал, что делает и что его ждёт за эти поступки.       Он сам это выбрал, и даже если бы мог вернуться назад, ничего бы не стал менять, и это осознание помогло ему обрести некое подобие спокойствия.       Тем временем Мидория близко познакомился с остальными членами Алого Синдиката. Они тяжело перенесли потерю товарищей, погибших на складе, и их избиения стали привычным делом. Мидория превратил это в игру, чтобы попытаться сохранить рассудок.       Удар тыльной стороной ладони в скулу. Должно быть, это был Димитар, он был единственным, кто носил эти жуткие кольца на костяшках пальцев.       Удар в живот, который ослабевал по мере попадания…возможно, это Васил; у него была привычка поворачивать запястье, когда он наносил удар.       Обжигающий жар в затылке, несомненно, был следствием огненной причуды Драгомира. Впрочем, он был рад, что ему не пришлось чувствовать запах собственной горящей плоти.       Мидория рискнул предположить, что именно Риджад сломал ему ранее сломанные рёбра. Из всех он перенёс инцидент на складе тяжелее всех, поскольку его брат стал одним из злодеев, павших жертвой Перышка.       Что было… справедливо. Изуку поступил бы ещё хуже, если бы с Кейго что-нибудь случилось.       С каждым ударом его тело бесконтрольно раскачивалось в воздухе, пока он висел на цепях, и каждое резкое движение отдавалось жгучей болью в спине, когда покрытые струпьями культи трескались, и из них начинали сочиться ручейки крови.       Кровь, казалось, окружала его. Она покрывала его, и он не мог видеть и чувствовать её вкус, пока она не скапливалась на земле под ним и не пачкала цепи над ним. Избиения превратились в повторяющийся цикл боли, который заставил его сознание все дальше отходить от мира, залитого красным светом.       Единственным возможным преимуществом причуды Синкопа было то, что она делала диссоциацию одновременно и проще, и сложнее: сложнее, так как он был особенно чувствителен к прикосновениям и ему приходилось сдерживать вздрагивание при каждом прикосновении, но проще, потому что он не мог видеть или слышать смех злодеев, когда они это делали.       Койос, его старый инструктор в Агентстве, всегда говорил, что лучший способ выдержать допросы — это отпустить тело и найти безопасное место в своем разуме, куда можно спрятаться.       «Разум превыше материи», —говорил он.       Койос сравнил это со взглядом на мир из-под поверхности моря. Мир становился безмолвным под давлением, но в тишине, когда смотришь на мир сквозь отдалённую линзу, было и утешение.       Жестокая реальность плена заключалась в том, что благополучие разума было на первом месте, ведь если тебя поймают, ты должен быть готов к смерти. Однако именно разум необходимо было сохранить, чтобы оценить противника, разработать стратегию побега и, что самое главное, сохранять самоосознание и самоконтроль, чтобы никогда не разглашать никакую информацию.       Работа шпиона никогда не прекращалась. А пленение делало её ещё опаснее.       Это было изнурительно, и с каждой новой волной боли Мидория задавался вопросом, сколько ещё он продержится. Каким бы сильным ни был разум, тело не могло выдержать слишком много.       Когда он снова открыл глаза, он затуманено моргнул, а затем снова моргнул. Возможно, у него были галлюцинации.       В углу комнаты был прикован цепью мужчина; знакомый темноволосый герой в черном комбинезоне без шарфа и очков.       Мужчина заметил его пристальный взгляд и пристально посмотрел на него. «Малыш?»       Мидория издал хриплый стон сквозь узкие щели в наморднике. Опять этот парень? Он надеялся, что герои последуют его совету и сбегут.       Оглянувшись, он осмотрел мужчину на предмет травм. На челюсти расцвёл синяк, а плечо выглядело так, будто его вывихнули. Его геройский костюм был ещё больше помят, чем прежде, а мешки под глазами определённо усилились. Изуку заметил эти чёткие круги ещё на складе, но сейчас они казались ещё более заметными: синева растекалась, превращаясь в фиолетовые мешки. В остальном герой выглядел в порядке, разве что немного потрёпанным.       Кольцо синяков на шее исчезло, значит, либо прошло больше времени, чем он думал, либо герой обратился к целителю. В любом случае, Изуку почувствовал облегчение от того, что нанесённый им урон исчез.       Но он не мог сосредоточиться на чувстве вины. Черноволосый был жив, а значит, остальные герои, должно быть, выжили на складе.       Это было хорошо. Но, взглянув на героя в цепях, он нахмурился. Это было… хуже. Руки мужчины были скованы за спиной и привязаны к кольцу в стене.       Подняв голову, Мидория понял, что герой что-то говорил. Издав умное «хрмф», он попытался сморгнуть сонливость.       Мужчина замолчал, видимо, поняв, что Мидории трудно сосредоточиться.       «Я спросил, всё ли с тобой в порядке».       Мидория собрал достаточно энергии, чтобы поднять бровь, словно спрашивая: «А как ты думаешь?», и герой фыркнул.       «Да, ладно. Чёрт. Это был плохой вопрос», — он окинул взглядом Мидорию, отмечая множество синяков, ожогов, порезов и открытых ран, сочащихся кровью, и в его тёмных глазах мелькнула искра ярости.       Взгляд мужчины метнулся вверх, и он увидел дуло, врезавшееся в лицо Мидории. «Ты такой со склада?»       Сгибаясь под наручниками, Изуку прищурился и посмотрел на дверь подвала. Трудно было определить, как долго он здесь пробыл. Окон не было, только один тусклый светильник под потолком.       "Ребенок." Голос героя развеял туман, который начал окутывать его разум, и он моргнул.       «Вы в порядке?» — повторил мужчина. «Можете кивать головой в знак согласия или несогласия».       Мидория колебался, все, что он мог сделать, — это поддерживать зрительный контакт.       Герой, должно быть, тоже это понял, потому что его голос смягчился после минуты молчания. «Как насчёт такого: попробуй моргнуть один раз, если хочешь сказать «да», или два раза, если хочешь сказать «нет».       Мидория моргнул, и в ониксовых глазах мужчины мелькнуло что-то похожее на облегчение. Но оно быстро погасло, и выражение его лица стало почти скучающим и апатичным, он откинулся назад, словно изображая самообладание. Но Мидория видел напряжение в его спине и натянутые морщинки в уголках глаз.       Герой не изменил своего хмурого выражения, но Мидория мог бы поклясться, что уголок его губ дернулся вверх. «Я чувствую твоё осуждение даже отсюда».       Он устало вздохнул, и едва уловимая нотка веселья в его голосе сменилась более монотонным. «Спасибо за предупреждение на складе. Благодаря ему все герои выбрались целыми и невредимыми».       Чувство вины защемило в животе Изуку. Им не следовало его благодарить. Это из-за него склад вообще рухнул. Ничего этого не должно было случиться.       Грохот цепей вырвал его из внутреннего монолога, и он поднял взгляд, увидев, как герой указывает на себя. «Это случилось, когда я был на патрулировании. Я узнал нескольких членов Алого Синдиката, участвовавших в той ночи, и вызвал полицию, но прежде чем прибыло подкрепление, они схватили гражданского. Я вмешался и успел схватить нескольких парней, но твой босс подкрался ко мне, пока я был занят».       Герой вытянул ноги перед собой, глядя на Мидорию. «Женщина убежала», — сказал он, отвечая на невысказанный вопрос Мидории.       Либо Изуку бездельничал, либо герой был просто невероятно искусен в чтении деталей языка тела, потому что он читал его с легкостью.       «Хотя причуда у твоего босса довольно отвратительная».       Мидория поморщился. Причуда Гирана была токсичной. Если он хоть как-то к тебе прикоснётся, его кожа начнет выделять яд, который практически мгновенно поразит противника. Это было связано с рептильной мутацией Гирана, и, к счастью, токсин не был ядовитым, но вызывал сильную боль, атакуя молекулярную структуру эритроцитов.       Герой замолчал, и морщины на его лбу стали глубже, когда он посмотрел на Мидорию. «Ты получил эти травмы не в драке на складе».       Это был не вопрос, поэтому Изуку не стал отвечать. Его глаза и так уже начали закрываться.       «Они сделали это потому, что ты нас не убил?»       Вопрос был задан так тихо, что Изуку поднял голову, чтобы убедиться, что услышал его, что это действительно так, а не понарошку. Вместо этого мужчина терпеливо ждал ответа Мидории.       Сначала он не собирался отвечать, но заметил беспокойство, мелькнувшее в глазах героя, трещину в его тщательно сохраняющей нейтралитет маске.       Он намеренно встретил взгляд героя. Усталость и недоверие мгновенно исчезли, уступив место уверенности и решимости, когда он позволил своим глазам высказать то, что не мог произнести.       Он медленно моргнул дважды.       На лице мужчины отразилось непонятное выражение, он поджал губы, открыл рот, но тут же закрыл его и прислонился к стене.       «Меня зовут Ластик».       Мидория замер. Сотриголова. Он прокрутил в уме имя этого героя. До сих пор он не осознавал, как сильно хотел связать это имя с этим лицом.       Десяток разных вопросов вертелись у него на языке, а отдалённая часть мозга озарилась наблюдениями и теориями, которые роились в глубинах сознания с тех пор, как он смог изучить новую Причуду на складе. Но усталость брала верх, и перед глазами поплыли чёрные точки, когда он сполз по наручникам.       Он смутно услышал, как герой произнес: «Малыш?», прежде чем потерял сознание. —-------       Когда он снова всплыл на поверхность, то увидел, что Голова-ластик обеспокоенно наблюдает за ним из угла.       Увидев, что Мидория открыл глаза, он вздохнул с облегчением, хотя и скрыл это за свирепым хмурым взглядом. «Как ты держишься, Трудный Ребёнок?»       Хм. Значит, он перешёл в категорию «Трудный ребёнок». Грубоватая нежность, скрывающаяся за этим прозвищем, вызвала в нём тёплую волну, и Изуку моргнул.       Хлопок двери вырвал его из задумчивости, и цепи загремели, когда в дверях появился       Гиран. «Ну, смотрите, кто проснулся».       Подойдя прямо к Мидории, он резко откинул голову назад. «Подумал, тебе не помешает компания». Ухмыльнувшись, он оттолкнул его и обошёл героя, нависая над ним.       «Ты и твои дружки доставили мне кучу хлопот. Зачем ты суёшь свой нос, куда не следует, а? Может, я потом тебя и разберу, отправлю обратно к остальным твоим героям по кусочкам».       У Изуку сжалось сердце от этой мысли, но он заставил себя не напрягаться. Он не мог позволить себе дать Гирану повод для нападок.       Жестоким ударом ноги Гиран отбросил Голову-ластик к стене и вернулся к Мидории.       С хриплым смехом он наклонился ко мне. «Давно мы так не веселились. Ты скучал по мне?»       Протянув руку вперед, он вонзил палец в огнестрельное ранение, которое Мидория получил на складе, и Мидория захрипел, когда хлынула кровь.       Дыша сквозь боль, он едва заметил героя, бросившегося на его цепи в углу. «Ты мерзавец! Он же всего лишь ребёнок!»       Гиран отдернул руку, вытирая кровь о рваные джинсы Мидории. «Ребёнок?» Он усмехнулся: «Ага, конечно. Он обошёлся мне в 5000 долларов, а речь идёт об американской валюте». Ударив кулаком по животу Мидории, он ухмыльнулся, услышав характерный хруст рёбер. «Не могу сказать, что я оправдал свои затраты».       Выпрямившись, он усмехнулся на прощание и протянул: «Хотя теперь у меня в офисе висит симпатичная пара крыльев».       После того, как дверь за ним захлопнулась, герой выругался и посмотрел на Мидорию, но тот был слишком занят, пытаясь восстановить дыхание, чтобы моргнуть в ответ.       Казалось, его мир навсегда окрашен в монохромную гамму серого, и даже красный цвет выцвел.       В подвале воцарилась тишина, и это слишком напомнило Мидории о причуде Синкопы. Он обшарил взглядом комнату, ища хоть что-то, что могло бы рассеять нарастающую панику. Его внимание привлек мужчина, скрючившийся в углу, и он быстро заморгал, привлекая его внимание.       Брови героя нахмурились, пока он пытался истолковать невербальную просьбу Мидории.       «Ты в порядке?»       Мидория прищурился, и губы мужчины сжались. «Хорошо. Тебе что-то нужно? Ты что-то придумал?»       Его стоическое выражение лица выражало разочарование, и Изуку видел, что герой плохо справляется с чувством беспомощности. Это было логично. Голова-ластик был героем, и, похоже, весьма компетентным. Он привык видеть нужду и действовать быстро и незамедлительно. Этого требовали его опыт и подготовка, но здесь он оказался в ситуации, когда практически ничего не мог сделать, застряв с мальчиком, который даже говорить не мог.       Мидория ещё сильнее сгорбился над цепями. Возможно, это была плохая идея.       Ластик тяжело вздохнул. «Дай мне минутку, Трудный Ребёнок. Я разберусь». Дыхание Изуку прерывистое. Герой выглядел ужасно. Он был весь в синяках и грязный, но всё ещё пытался, делал всё возможное, чтобы дотянуться. Тогда Мидория поднял голову.       «Ты, мтф».       «Я?» — Ластик наклонил голову, и тусклый свет отбросил тень на тёмную щетину его лица. «Ты… хочешь, чтобы я рассказал о себе?» — медленно спросил он.       Напрягшись, Мидория кивнул, но силы покинули его, и он обмяк, стиснутый наручниками.       Его волосы струящимся водопадом падали ему на лицо, и с каждой секундой он начал терять надежду, что герой что-нибудь скажет, но затем до него донесся знакомый монотонный тон.       «Уверен, ты обо мне раньше не слышал, да и мало кто слышал, но мне это нравится. Пусть уж лучше звезды гонятся за славой. Андерграунд мне нипочём», — пробормотал Ластик.       Пока герой продолжал говорить, боль то утихала, то затихала, но Изуку узнал его приветственный гул на заднем плане.       Со временем он узнал о герое две вещи: он любил кофе и кошек.       Две вещи, которые Изуку ненавидел. Ну, ненависть — это слишком сильное слово. Он действительно ненавидел кофе. Но с кошками у него были отношения любви-ненависти.       Это были маленькие пушистые и дерзкие комочки, так как же он мог их не любить? Но, как ни странно, они были единственными животными на свете, на которых у него была аллергия.       Конечно, это были единственные две вещи, которые Голове-ластику нравились в жизни.       Как только герой убедился, что никто не подслушивает их разговор, Мидории дали другое имя, которым он мог его называть: Айзава Шота.       Синкоп снова вернулся, и Мидория был почти уверен, что запаниковал и учащенно дышал, пока не потерял сознание, но так как это избавило его от боли, он решил, что его это устраивает; и когда его чувства вернулись, он проснулся от бормотания: Голова-ластик говорил о своих кошках.       «... и, конечно же, этот Ублюдок просто обязан был поставить мне подножку, когда я пытался выбежать за дверь, закрывая крышку на чашке кофе. Хизаши в итоге одолжил мне свою кожаную куртку в школе, чтобы скрыть пятно, но Немури продолжала фотографировать. Уверен, у неё в телефоне есть альбом с моими неловкими фотографиями».       Когда его чувства вернулись, первое, что он услышал, был голос Айзавы.       А затем Гиран снова появился в сопровождении нескольких своих людей. Встретившись взглядом с Мидорией, Гиран, убедившись, что тот внимательно следит за ним, медленно снял ремень и пошёл за ним.       Против своей воли Изуку побледнел. Секундой позже кожа соприкоснулась с плотью, и он закричал, вырываясь из цепей, когда тяжёлый ремень мучительно врезался в обнажённые обрубки там, где должны были быть его крылья.       Он не пронзал кожу, как кнут, но врезался в засохшие раны, разрывая обнаженные нервы и размазывая кровь по спине, которая лилась из открытых культей, словно водопад.       Вдалеке он различал насмешки и хриплый смех остальных членов банды, и бессильная ярость пронзала боль. Он вспомнил о Перьёвом Шторме. Рефлекторно его тело напряглось от желания обрушить на них разрушительный поток, а спина дёрнулась от фантомного воспоминания о крыльях, но его Причуда выскользнула из рук, не найдя выхода.       Где-то в глубине сознания он уловил вой Головы-ластика, кипящего от ярости, когда ярость исказила его темные черты во что-то нечеловеческое.       Когда зрение Мидории потемнело, он встретил это с распростертыми объятиями.       Он не был уверен, сколько времени прошло, но, проснувшись, услышал, как Айзава рассказывает о своих котах. Заметив, что он пошевелился, герой уставился на него, и только когда Мидория открыл глаза, ярость в его глазах утихла. Однако он не расслабился, и Мидория заметил свежую кровь на краях его манжет.       «Добро пожаловать обратно в мир живых, Трудный Ребёнок». Наклонившись вперёд, он нахмурился: «Как сильно тебе сейчас больно? Посмотри, сможешь ли ты пошевелить пальцами», — прохрипел герой.       Мидория попытался. Его пальцы дёрнулись, но это всё, на что он был способен.       «Все в порядке, малыш».       Голос Головы-ластика был хриплым, и каждая гласная звучала так, будто царапала горло. Герой, должно быть, продолжал кричать даже после того, как Мидория потерял сознание, понял он, вздрогнув.       Боль отступила, когда он расслабил плечи, сгорбившись и опустив шею. Пусть его окружали садисты из банды, он был рад возможности встретиться с Головой-ластиком и убедиться, что в мире ещё есть такие герои, как он.       Поймав взгляд Айзавы, он трижды моргнул. «Я всё ещё здесь». После этого их общение вышло за рамки простых «да» или «нет».       Три моргания. И Ластик встречал его взгляд и моргал в ответ. «Ты не один».       Последняя встреча с Гираном превратила сознание Мидории в калейдоскоп осколков, и только присутствие Айзавы не позволило ему окончательно разрушиться.       Он слушал, как герой рассказывал о проделках, в которые он попал, будучи студентом, и о тихих ночах, которые он теперь проводил с Хизаши, смотря телевизор или проверяя работы.       Мидория знал, что Айзава не замечает нотки тоски, которую он всегда чувствовал, когда говорил о Хизаши, и это придавало Мидории новое чувство решимости.       У Айзавы был тот, кто любил его и ждал его возвращения домой. Изуку больше всего на свете желал возвращения Айзавы к жизни, но по мере того, как кровь медленно высыхала, а лампочка над ними начала угасать, сознание ускользало сквозь пальцы, словно расплавленный воск, и Изуку дрейфовал.       Но все это время Айзава был рядом, его ровный тон успокаивал Изуку и напоминал ему, что он все еще здесь.       Хотя осознать этот факт оказалось сложнее.       Его тело болело. Единственной частью тела, которая не страдала от боли, были руки, но они давно онемели от перетягивания каната между цепями, удерживающими его наверху, и силой тяжести, тянущей его вниз.       Старая пулевая рана в боку пульсировала, а ожог, исходивший оттуда, свидетельствовал об инфекции. Он определённо сломал пару рёбер, и из-за того, что их продолжали смещать, дышать становилось всё труднее. Казалось, лёгкие усеяны осколками стекла, и каждый вдох и выдох сопровождались хрипом в груди.       Но он намеренно избегал смотреть на своё изуродованное колено. Не мог бежать, не мог летать, не было никакой возможности уйти… Нет. Он захлопнул крышку над этой мыслью, прежде чем она успела развиться.       Он попытался подсчитать в уме. Человек может продержаться без еды и воды от пары дней до нескольких недель, в зависимости от условий, и, хотя он не знал, сколько времени провёл в подвале, он ничего не ел и не пил с той ночи на складе.       В какой-то момент его обливали водой, чтобы сделать электрошок. Это считалось гидратацией?       Мидория помолчал. Нет, вряд ли. Всё это, вероятно, усугублялось тем, что он и до склада был не в лучшей форме. Хотя, честно говоря, он, вероятно, уже много лет не был полностью здоров.       Неважно, он же не планировал устанавливать рекорды по продолжительности жизни. Отбросив эту мысль, он нахмурился.       По его расчётам, он провёл здесь всего пару дней, но всё же знал, что прошло больше. Он не помнил, чтобы его кормили. Нет, намордник не снимали. Он смутно помнил укол иглы и подумал, не вводили ли ему жидкости, пока он был под действием причуды Синкопа.       Вздохнув, он сдался. В любом случае, нельзя было отрицать, что он слабел. Никакие тренировки мира не могли преодолеть тот факт, что у каждого тела есть предел прочности.       С трудом набирая воздух в легкие, он задавался вопросом: неужели это похоже на медленную смерть?       Он был почти уверен, что герой тоже понял ситуацию. Айзава говорил гораздо больше, пересыпая свои истории упоминаниями других героев и того, как его коллеги-учителя обязательно их найдут. Его хмурый взгляд становился всё сильнее, но в глазах всегда было одно и то же послание. Просто держись.       Услышав это от кого-то другого, Мидория не придал бы этому значения и отмахнулся бы от этого, как от пустой банальности, но Айзава сказал это так ясно и определенно, как факт, его голос оставался непоколебимым и монотонным.       У Мидории не было больших надежд, но он доверял Голове-ластику, поэтому он стиснул зубы и терпел боль.       Но он ничего не мог поделать: волна забвения поглотила его, и он плыл в море боли, и туманный прилив отступал на короткие мгновения, позволяя ему заверить Айзаву, что он все еще жив.       Но по мере того, как такие моменты становились все реже и реже, он мог видеть, как в черном взгляде героя все сильнее проглядывает отчаяние.       Изуку парил там, в этом средоточии эфемерной тьмы, находясь между мирами боли и пустоты, когда он услышал это: звук быстрых шагов, спускающихся по лестнице.       Дверь распахнулась, и он ощутил порыв свежего воздуха. Кусочки света скользнули мимо его век, но он уже давно перестал открывать глаза. Он не был уверен, что у него хватит сил на что-то, кроме дыхания.       Но именно странный голос, кричавший «Голова-ластик!», заставил его задуматься о чём-то другом.       Стоп. Он узнал этот голос.       Голос того героя голоса на складе. Он смутно припоминал, как Айзава говорил о нём.       Сущий Мик.       Мидория слышал, как герой ругается и зовет медиков спуститься, а затем послышалось еще больше шагов и суеты людей.       Чужие руки начали нежно его трогать, пытаясь осмотреть, и он заскулил. Он ненавидел этот звук, но слишком устал, чтобы пытаться его сдержать.       Все это произошло слишком внезапно.       «Стой», — ровный, словно сталь, голос прорезал комнату, и Изуку чуть не закричал от облегчения, когда контролируемый хаос утих.       Он почувствовал, как герой приближается, его движения были отчетливо видны по мягкости его шагов по земле.       «Шота, нам нужно снять его оттуда», — пробормотал Присутствующий Мик.       Мидория медленно открыл глаза, позволяя пробиться лучу света.       Он увидел, как Айзава пристально посмотрел на Мика, и герой отпустил его локоть, подняв руки в успокаивающем жесте.       «Нам нужно снять цепи, чтобы мы могли доставить его в больницу».       Айзава, подавшись вперёд, прорычал: «Знаю». Глубоко вздохнув, он произнёс тише: «Нам придётся снять цепи, но для ребёнка это будет мучительно. Он провисит там уже неизвестно сколько. Одному Богу известно, в каком состоянии его руки». Кивнув парамедикам, он жестом пригласил их подойти поближе.       Его голос смягчился, когда он наклонился ближе к Мидории, стараясь при этом не прикасаться к нему. «Скорая помощь должна тебя осмотреть, но я буду здесь. Я тебя не оставлю».       Руки нежно скользнули по нему, и Изуку не смог отшатнуться. Он отдалённо ощущал, как они осторожно поддерживают его руки, прежде чем цепи ослабли.       Онемение в руках сменилось чувствами, и это было ужасно. Он задыхался от острой боли, пронзившей его, когда мышцы сжимались от боли.       «Давайте положим его на носилки. Сейчас же!» Голос незнакомца вызвал движение вокруг него, и вскоре он обнаружил, что лежит на земле.       Новое давление на спину заставило его закричать, когда он увидел, как Айзава наклонился над ним, осторожно придерживая его плечи, пока он дергался.       Тяжело дыша, он склонил голову набок и встретился взглядом с темноволосым героем.       «Трудный ребёнок. Эй, ты должен остаться со мной. Тебя сейчас отвезут в больницу».       Носилки подняли его, и Айзава встал рядом. «Обещаю, я тебя не оставлю».