Часть 2 Оллария: от Излома до Излома. Глава третья

      — Вы отдаете себе отчет, что ваша безответственность, Окделл, чудом не привела к катастрофе?! — грозно громыхал «государь Альдо».       Сама идея, что это Окделл приволок в Олларию Алву, рассчитывая, будто тот прыжком с разбегу присоединится к восстанию и борьбе за правое дело, прокатила как по маслу. Видно было, что Окделла Альдо в самом деле знает как облупленного и чего-то подобного от него и ожидал. И теперь он распекал непутевого соратника за то, что тот притащил в Олларию эту ходячую мину, не убедившись, что Алва в самом деле на их стороне. Эту возможность Марсель не предусмотрел — в основном потому, что даже не предполагал, будто кому-то придет в голову, что семнадцатилетний ученик способен всерьез повлиять на решения Первого маршала. Теперь он лихорадочно перекраивал у себя в голове все заранее продуманные схемы действий с учетом того, что Альдо, похоже, такой же идиот, как и сам Окделл. Зато теперь понятно, почему Окделл полтора месяца торчал при нем вместо того, чтобы сразу сбежать без оглядки, как поступил бы всякий нормальный черный маг при виде… да хотя бы вот этого придворного костюма. Они нашли друг друга!       — Анатоль Саво мертв! Рихард Борн мертв! Джеймс Рокслей, ваш верный вассал, скончался в муках! Робер Эпинэ, последний из Повелителей Молний, только вчера переведен из реанимации в обычную палату! Я сам… я сам участвовал в этом ритуале и тоже мог погибнуть, и все это — по вашей вине!       Дик стоял, закусив губу, широко раскрыв глаза, и вздрагивал от каждого имени, как под ударами бича.       — В сущности, герцог, мой долг как государя — покарать вас по заслугам. Но я вынужден проявить милосердие — у меня осталось не так много надежных соратников, чтобы ими разбрасываться. Только это и избавляет вас от заслуженного наказания.       Ричард потупился.       — Государь, я… я могу навестить Робера Эпинэ? — робко спросил он.       — Если он захочет вас видеть, — сухо ответил Альдо.       Марсель понял, что пора бы вмешаться, и подался вперед, всем своим видом демонстрируя, что ему есть что сказать. Манеры его были рассчитаны на черных магов, которые в целом не отличаются ни чуткостью, ни наблюдательностью. Но государь Альдо, хоть и белый, похоже, в этом отношении мог переплюнуть любого черного: он явно ничего не заметил. И Марсель рискнул:       — Ваше величество, дозволено ли мне будет высказаться?       Альдо смерил его взглядом. Марсель, как водится, знал его по фотографиям, и с фотографий смотрел златовласый эврот, точно сошедший с древних гальтарских фресок — в самом деле идеальный государь, если бы от государя требовалось лишь восседать на троне и озарять подданных сиянием своего лика. Фотографии, как всегда, не договаривали самого существенного. Златовласый эврот был и вправду златовлас и миловиден, но смотрел он пристальным и холодным взглядом птицы цапли, нацелившей клюв на беспечную добычу. Марсель вспомнил, как папенька говаривал: мол, до тридцати человек живет с тем лицом, с каким уродился, а после тридцати — с тем, какое заслужил. Альдо Ракан готовился перешагнуть заветный рубеж, и сквозь безупречный лик гальтарской статуи уже проступали тяжелые, грубые черты прожженного интригана, умело заменяющего ум хитростью, а дальновидность — хитрожопостью.       Вдобавок ко всему Альдо Ракан был облачен в странное одеяние, которое, по всей видимости, должно было воплощать в себе верность гальтарским традициям. Во всяком случае, белая туника, щедро выложенная золотым галуном (если Марсель не ошибался, вон тот узорчик по подолу — какие-то письмена… даже жаль, что никто этого не прочтет!) выглядела точь-в-точь как те наряды, что девчонки пошили им в школе для спектакля «Абвениада». Вон, даже и подольчик морщит точно так же! Впрочем, из-под подольчика торчали довольно нормальные с виду брюки, хотя и белые. Видимо, разгуливать по местной погоде без штанов, как подобает цивилизованному человеку гальтарской эпохи, Альдо все-таки не рисковал…       Марсель мысленно поздравил себя с выбором костюма. Собираясь на высочайшую аудиенцию, он долго размышлял над тем, что же все-таки надеть. Поросячья маечка казалась чересчур вызывающим решением. В конце концов Марсель все-таки надел двубортный костюм-двойку — очень приличный костюм, хотя, конечно, при нормальном дворе он бы в таком появиться не рискнул, — а вот под пиджак натянул пресловутую розовую маечку. И не поленился сходить к цирюльнику и обновить завивку. Теперь Марсель видел, что был абсолютно прав. Весь этот чудовищно неприличный прикид ботвы сразу сделал его своим в глазах Альдо. Альдо просто не мог не доверять человеку, способному надеть под костюм розовую майку и повязать нежно-голубенький галстучек с одинокой ромашкой. Он молча кивнул.       — Ваше величество, я вынужден заступиться за герцога Окделла. Увы, все случившееся — моя вина! Точнее, непростительный промах. Я был куратором при герцоге Алве, и… простите, ваше величество, я недоглядел. Но я был совершенно уверен, что мы с ним едем в Олларию именно затем, чтобы явиться ко двору! Мне и в голову не приходило… но я должен был понять, что он замышляет!       Альдо брезгливо скривил губы.       — Я всегда полагал, что это порочная практика: приставлять к черным магам обычных людей в качестве чего-то вроде пастухов или школьных тьюторов. И ваша история — лишнее тому доказательство. Что может обычный человек против мага?       Марсель жалко улыбнулся и развел руками, давая понять, что, конечно, не может ничего, но что ж тут поделаешь, работа такая! Неловко переступил с ноги на ногу и очень удачно придавил каблуком пальцы Окделла, который как раз собирался ляпнуть что-то, наверняка неуместное. Окделл ойкнул — и благоразумно промолчал. И очень кстати: государь Альдо, излив свой гнев и получив в ответ порцию униженной покорности, снова пришел в самодовольное расположение духа, в котором, похоже, пребывал чаще всего. Грозная цапля отвела свой страшный клюв и нашла себе другую жертву.       — Теперь следует решить, как нам поступить с изменником Алвой, — промолвил Альдо. — Утром я говорил с врачами, меня заверили, что мерзавец оправился достаточно, чтобы перевести его из больницы в тюрьму. Полагаю, медлить с этим не стоит: когда он полностью выздоровеет, он может бежать из-под стражи…

***

      Кардинал Левий Роберу понравился сразу. Казалось бы: посмотреть не на что — и росточку мизерного, как говорится, три бье, если в шляпе, и лицо — дважды не взглянешь, а вот умел, умел человек себя поставить.                   Невысокий, седовласый белый напоминал собою мелкого пожилого терьера, который запросто строит целую свору здоровенных гончих. И после непременного официального визита во дворец, к государю Альдо, тут же потребовал отвезти себя в Багерлее, «ибо долг священнослужителя — навещать болящих, беспомощных и страждущих в заточении». И Альдо, заметьте, ничего не возразил. А мог бы.       После первого визита, к низложенному королю Фердинанду, Робер убедился, что первоначальное впечатление его не обмануло. Кардинал явно умел не только ахать и пускать пыль в глаза. Он с четверть часа о чем-то потолковал с бывшим королем — и Фердинанд, сникший и блеклый, будто пыльный мешок, внезапно как-то расправился, распрямился и даже будто бы повеселел. Толковый эмпат есть толковый эмпат, да.       Выйдя из королевской камеры — скорее даже «покоев», пусть и не вполне королевских, — Левий обернулся к сопровождавшему их с Робером коменданту.       — Теперь я хотел бы навестить герцога Алву.       Комендант внезапно смутился, глаза у него забегали. Да что такое? Неужто он рассчитывал, что кардинал не захочет видеть второго по знатности из узников Багерлее?       — Н-не велено… — неуверенно промямлил он.       Левий на это ничего не сказал, только посмотрел с интересом, слегка приподняв лохматую седую бровь. Комендант еще подергался, развел руками и наконец повел их за собой, что-то бормоча насчет «я и не думал… мне приказали… не обессудьте…» и прочие странные фразы.       Королевская камера находилась в главном корпусе тюрьмы, на третьем или четвертом этаже (Робер сбился, считая повороты винтовой лестницы), и окна ее смотрели в центральный двор, прямо на стоявшую там часовню. К Алве их вели какими-то извилистыми коридорами и лестницами, спускавшимися все ниже, ниже и ниже. После очередного лестничного пролета Робер осознал, что они уже в подземельях.       — У вас есть подземные камеры? — строго осведомился кардинал. — Международная конвенция о правах заключенных гласит, что места постоянного пребывания узников не могут находиться ниже уровня земли и должны соответствовать стандартным нормам инсоляции для жилых помещений. Это требования элементарной безопасности, вам ли не знать? В помещениях, лишенных дневного света, слишком велик риск появления нежити, невзирая на любые предосторожности.       Комендант смутился еще сильнее и промямлил что-то вроде «мы люди подневольные» и «уж не обессудьте, ваше высокопреосвященство!»       Лестница кончилась запертой на засов дверью, у которой дежурил часовой. Проходя в дверь, комендант прихватил зачарованный фонарь, светивший тускловато-голубым светом. Кардинал вскинул бровь — но ничего говорить не стал.       В коротком коридорчике — скорее даже тупичке, — освещенном обычной электрической лампочкой, было всего три двери. Комендант погремел ключами и отворил крайнюю правую, массивную и глухую, как дверь сейфа.       За дверью была тьма. Непроглядная тьма, хоть глаз выколи. Робер ощутил пространство, слишком тесное, чтобы быть гулким, сырость, вонь давно не мытого тела, вонь сливного отверстия, не перекрытого сифоном, присутствие кого-то живого… и еще кого-то. Или чего-то. Что-то, чего Робер не мог ощутить непосредственно, как холод или запах — но тело отозвалось непроизвольной реакцией, содрогнулось, съежилось, шарахнулось назад. Замешкавшийся комендант поспешно направил луч фонаря внутрь камеры. Луч озарил влажно поблескивающую неровную кладку стен, колченогий столик с кувшином и миской, привинченную к стене койку с грудой тряпья… Темнота ожила, зашуршала, пришла в движение, осыпалась шорохом опавших листьев — и все стихло.       Кардинал осенил помещение знаком-оберегом, отобрал у коменданта фонарь — и пошел вдоль стены, проверяя защитные печати, какие есть — должны быть, — в любом подземелье, хоть бы даже и в обычном погребе. Мог бы не проверять: Робер и так видел, что печатей нет. Либо повреждены, испорчены, сгнили, рассыпались, либо изначально их тут не было. В защищенное помещение эта дрянь войти бы не смогла.       Дойдя до стола, кардинал остановился и направил луч фонаря прямо в глаза застывшему в дверях коменданту. Робер слышал, что так любят делать следователи на допросах.       — Вы поместили заключенного в подземелье, лишенное какой-либо защиты, — голос кардинала гремел — нет, лязгал сталью о сталь. — В место, куда может проникнуть любая нежить. Фактически, речь идет о покушении на убийство, причем убийство с особой жестокостью, вдобавок с использованием служебного положения, человека, вверенного вашему попечению.       — Ну-ну, не преувеличивайте, уважаемый, — отозвался хрипловатый, сонный голос. — Нежить сюда заходил, однако же сожрать меня поленился. Кажется, я ему интересней живым. В целом я бы сказал, что между обществом молодого человека в нелепом прикиде, именующего себя чем-то вроде «государя», и этим нежитем я, несомненно, выберу нежитя.       Левий немедленно сместил луч фонаря вбок, но из вежливости опустил его пониже, чтобы не светить в глаза узнику. Узник поднялся и сел на койке, скрестив ноги по-морисски. В боковом отсвете зачарованного фонаря как следует разглядеть его было невозможно — Робер видел лишь спутанные, растрепанные со сна волосы и очертания бледного, скуластого лица, отчаянно напоминающего сейчас раннеэсператистскую икону какого-нибудь великомученика, «Святой Антонио, терзаемый демонами». Глаза были то ли полуприкрыты, то ли сощурены — после кромешной тьмы даже тусклый боковой свет фонаря должен был казаться Алве ослепительным.       — Вы оборонялись с помощью магии? — уточнил кардинал.       Узник пожал плечами.       — Не имел такой возможности. На мне Оковы Избавления, я подсчитал, что их действие должно завершиться примерно… какое нынче число? Я несколько сбился со счета.       — Девятое Осенних Молний.       — О! Значит, дней через пять. Впрочем, я полагаю, что действие заклятия непременно возобновят либо снова станут пичкать меня блокиратором. Согласитесь, сажать в тюрьму такого человека, как я, оставив при нем все магические способности — все равно, что запереть в камере вооруженного до зубов бойца. Разве что оружие у меня отобрать несколько сложнее, чем ружье у бравого вояки…       Левий молча протянул зачарованный фонарь Алве и так же молча пошел на застрявшего на пороге коменданта. Он ничего не говорил, да и не делал ничего особенного, тем не менее походку эту Робер опознал с первого взгляда: так идет матерый кобель, встретивший на улице своего извечного недруга. Заподозрить в коменданте дар эмпатии было трудно, но обычным людям эмпатию с успехом заменяет жопа, чующая неприятности. Проще говоря, комендант решил, что сейчас его будут бить. Возможно, даже ногами. Он попятился в коридор, и из коридора донеслись плаксивые вопли: «Мы люди подневольные!.. Мне приказали!..», быстро сменившиеся на «Как прикажете, вашпресвященство! Не извольте беспокоиться, сей момент подыщем новую камеру!»       Робер посмотрел на Алву, пытаясь сообразить, что можно успеть сказать за пару минут наедине — учитывая, что охрана наверняка слушает в оба. Но говорить ничего не пришлось — Алва спросил сам:       — Скажите, Эпинэ, по городу не ходят слухи о зомби?       — Зомби?! — растерянно переспросил Робер. Вот только зомби им и не…       — Ну да: зомби, выходце, нежите, короче, гигантском мертвом вороном жеребце с торчащими из пасти зубами, который носится по городу и жрет прохожих. Или не жрет. Но, по идее, жрет. Должен жрать.       — Нет, — честно сказал Робер, — вот про мертвого жеребца еще ни разу не слышал. Слышал, что эсператистские ведьмы повадились детей воровать для своих гнусных обрядов, но эти слухи мы жестко пресекаем.       — Молодцы, пресекайте, — благосклонно кивнул Алва. — Значит, с Моро все в порядке, это хорошо.       — С Моро? — не понял Робер.       — Ну, с моим зомби, вы его должны были видеть… а, хотя нет, вот как раз вы-то его точно не видели. Я на нем приехал, чтобы испортить вам вашу малину. А потом я свалился, потому что меня откатом приложило, и был слегка не в том состоянии, чтобы думать о своем имуществе. А он, очевидно, ускакал. Что ж, раз вы о нем ничего не слышали, значит, Моро нашел кого-то, кто способен о нем позаботиться. А то я слегка переживал.       — За мирных граждан?       — Что мне за дело до мирных граждан? За лошадь. Мирные граждане пусть уж как-нибудь сами там.       Робер зябко передернул плечами и сменил тему.       — А здесь сейчас, перед нашим приходом, это же был… Шорох?!       Робер слегка запнулся, произнося имя грозного нежитя, в народе давно уже ставшее самым страшным ругательством.       — Шорох собственной персоной, — кивнул заключенный.       Робер изумленно покачал головой.       — И как вы только выжили?!       — А отчего вы уверены, будто я выжил? — осведомился Алва.       Робер вздрогнул. Алва расхохотался ночным филином. Робер не выдержал и развернул луч фонаря ему в лицо.       Нет, на гуля Алва не был похож — и на том спасибо (Робер что-то слышал краем уха о том, что из могущественных магов гули выходят особенно ядреные). Но глаза… Взгляд у него был абсолютно безумный.