Часть 2 Оллария: от Излома до Излома. Глава четвертая

      — Артефакты? — удивленно переспросил Валентин Придд. — Нет, конечно, их там не было. Их и не могло там быть.       — Как не было?!       Вскрытие гробницы Франциска не задалось с самого начала. На месте Альдо Робер распорядился бы свернуть операцию и распустил всех по домам. Но Альдо был на удивление не суеверен — при том, что чужой суеверностью пользовался весьма охотно. Вдобавок о том, что законный государь планирует выбросить из усыпальницы прах узурпатора, раззвонили во всеуслышание, журналистов сбежалось — лопатой не разогнать, и попытка отменить заявленное мероприятие непременно обернулась бы скандалом. День был пасмурный, сырой и слякотный, самая гнусная погодка, какой только может порадовать столица в середине Осенних Молний. Рабочие курили дешевые папиросы и швыряли бычки прямо под ноги, на мраморные ступени храма, не стесняясь присутствия государя со свитой. Внутри Альдо распорядился было ломать запертую на замок алтарную преграду, но тут примчался какой-то старикашка, сморчок какой-то встрепанный, которого Робер поначалу принял за сторожа, захлопотал, зазвенел ключами, и узорчатые врата распахнулись, разошлись в стороны, открывая проход. Тут вдруг выяснилось, что старикашка вовсе не сторож, а наоборот, целый директор Королевского художественного музея Олларии, у которого храм Октавии числится филиалом. Он раскудахтался, попытался было закрыть грудью мраморную плиту усыпальницы, но тут деду стало плохо с сердцем, его унесли медики, а работяги с ломиками взялись за дело. Дело свое они знали хреново — в итоге мраморная плита, прикрывавшая вход в крипту, вместо того, чтобы нормально отодвинуться, треснула наискосок. Альдо тут же во всеуслышание объявил это происшествие знаковым и сказал, что это символ конца династии Олларов. Журналисты прилежно строчили в своих блокнотах.       Вниз, кроме рабочих и гимнетов, спустились лишь избранные, Люди Чести. Хотя и пара журналистов просочилась тоже. Скользила вдоль ступеней босая черноволосая женщина с фрески, Люди Чести отпускали шуточки по поводу мраморных найери на стенах, протухшие еще в прошлом Круге, журналисты продолжали строчить, а Робер нервно озирался. Ему было отчетливо не по себе и вдобавок страшно не нравилось, что в подземную крипту, где явно несколько месяцев не было света, спустились с обычными фонарями. Впрочем, герцог Придд, единственный среди присутствующих черный маг, оставался невозмутим, и в итоге Робер свою странную нервозность списал на хронический недосып и скверную погоду. Черному видней, есть тут нежить или нет.       Начать решили с саркофага Франциска. Альдо пафосно заявил, что узурпатор больше заслуживает того, чтобы быть исторгнутым с незаконно занятого места; Робер же заподозрил, что он надеется отыскать заветные артефакты именно в этом саркофаге, и вдобавок простую мраморную крышку сдвинуть было намного легче, чем великолепное скульптурное надгробие Октавии, для которого сам саркофаг служил скорее постаментом. Саркофаг открыли быстро, и даже ничего не раскокали в процессе, и тут выяснилось, что внутри ничего нет. Ну то есть как «ничего»: там лежали кости. Кости были, наверное, королевские, но никаких признаков этого в гробнице не наблюдалось. Они были заботливо упакованы в самый примитивный, к тому же явно современный саван. Ни богато украшенных погребальных одежд, ни расшитого золотом покрова, ни короны, ни меча (не могли же короля, воина к тому же, похоронить без оружия?)… и уж точно ничего похожего на магические артефакты.       Тут в подземелье спустился припозднившийся Дикон — он, кажется, отправился проводить уехавшего на скорой директора музея. Дикон огляделся по сторонам и отчаянно завопил:       — Назад! Все назад! Тут же Шорох!       Застоявшаяся по углам темнота осыпалась насмешливым шуршанием палой листвы. На том вся затея и кончилась: услышав про Шороха, Люди Чести ломанулись наверх по узкой лестнице, расталкивая друг друга и позабывших про субординацию работяг (нет бы, в самом деле, уступить дорогу знати, а самим остаться на съедение Шороху!) Умница Альдо и тут ухитрился опередить всех: внизу еще кряхтели, бранились и давились, роняя шляпы, ботинки и фонари, а сверху уже доносился звучный голос государя, уведомлявший оставшихся в храме журналистов, что продолжение церемонии перезахоронения откладывается в связи с открывшимися непредвиденными обстоятельствами. Робер подумал, что это надо было родиться и вырасти в Агарисе, в три слоя обложенном защитными чарами, чтобы назвать обнаруженную в заброшенном подземелье нежить «непредвиденным обстоятельством». Но что же Придд-то молчал?!       Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как двое черных переглянулись.       — Еще пять минут назад Шороха тут не было, — невозмутимо пояснил Придд, не боясь накликать грозного нежитя. Робер и прежде замечал, что Валентин, кажется, тоже не особо суеверен. — Сейчас, впрочем, его здесь тоже нет, но нам все-таки лучше уйти. Не стоит задерживаться в месте, которое облюбовал Шорох.       — По уму тут всех в карантин надо, — буркнул Ричард, направляясь к освободившейся наконец лестнице. — Если Шорох кого пометил, тому так просто уже не уйти. Поначалу-то он отпустит, а потом, того гляди, сам вернешься, да еще и друзей либо родственников приведешь на съедение нежитю… В карантин, на сорок дней, не меньше.       — Боюсь, государь не согласится, — сказал Придд, поднимаясь по лестнице следом за Окделлом. — Для того ли он на трон взошел, чтобы править страной из карантина?       — А Шорох всех метит, с кем повстречался? — спросил Робер, изо всех сил вглядываясь в черноволосую путницу, что теперь шла ему навстречу: глупо, но ему казалось, что она вот-вот повернет голову и взглянет ему в лицо…       — Теоретически да, практически все сложно, — ответил Придд. — Шорох, видите ли, слишком мало изучен. Очень любопытный нежить. А почему вы спрашиваете?       — Потому что я с ним виделся всего лишь третьего дня… — вздохнул Робер.       — То есть как — не было артефактов?! — воскликнул Альдо.       Роскошные лимузины выгрузили цвет талигойского рыцарства на парадном крыльце Ружского дворца, и теперь Альдо с Робером, Окделлом и Приддом сидели в малой королевской гостиной и снимали стресс кэналлийским, тизаном и горячим шоколадом. А кто-то из гимнетов побежал искать тюрегвизе.       Валентин удивленно посмотрел на государя.       — Ну это же гробница Франциска! — пояснил он.       Альдо это ничего не объяснило. Роберу с Диком тоже.       — Гробница! Франциска! — повторил Спрут.       — И что с того?       — А, так вы не знаете?!       Робер не раз замечал, что герцог Придд любит разыгрывать сцены на тему «все же знают», но сейчас он, похоже, был изумлен совершенно искренне.       — Извините, — сказал он, — просто у меня в детстве это любимая книга была: «Гробница Франциска» Роберта Шварца. Синяя такая, в тисненом коленкоровом переплете. Я ее лет в восемь зачитал до того, что она у меня на листочки рассыпалась… Там еще картинки такие, и зарисовано, как ее впервые открыли, как там внутри лежало все, после того, как в гробницу первый раз залезли грабители — ее так и замуровали, с грабителями вместе, рассчитывали, что они уже не встанут, а если встанут, то наружу не выберутся. Поэтому, когда гробницу распечатали, пришлось первым делом оттуда гулей выгонять. Потом еще слухи поползли, про «проклятие Франциска», и про то, что все, кто входил в гробницу, потом умерли… ну, Шварц-то точно умер, в возрасте девяноста двух лет… Когда я маленький был, крипту открывали для посещения раз в полгода — чаще нельзя было, свежий воздух вреден для фресок, они же древние, намного древнее самой усыпальницы. И я туда ходил каждый раз, как удавалось, два раза со школьной экскурсией, и еще с наставником несколько раз. Мне особенно надгробие Октавии нравилось, она там такая… и Франциск как живой… я был страшно разочарован, когда узнал, что подлинное надгробие давно в музее стоит, а это современная копия. Но зато найери на стенах точно подлинные!       Короче говоря, когда в конце прошлого века в моду вошла археология, гробница Франциска Оллара стала одной из жемчужин археологических открытий — ну, или одной из первых жертв алчных археологов, смотря с какой стороны поглядеть. Дриксенский археолог Роберт Шварц, заручившись согласием правившего тогда Октавия Второго, спустился в крипту, вскрыл саркофаги Франциска и Октавии и составил подробнейшее научное описание всего обнаруженного, включая обмеры и зарисовки августейших черепов и скелетов.       — Это же на них в том числе разрабатывали методику реконструкции внешности по Геллерту! — взахлеб рассказывал Валентин. — Франциск, Октавия, Рамиро Вешатель, Фелипе Рафиано… да практически все портреты исторических личностей в современных учебниках сделаны именно по таким реконструкциям! Но первыми были Франциск и Октавия. Тогда это вызвало огромный скандал, говорили об осквернении гробниц, об оскорблении величия, пытались Шварцу приписать чуть ли не государственную измену… но король Октавий был человеком передовых взглядов и дал разрешение, при условии, что все обнаруженные артефакты останутся в Талиге.       — Так они существуют? — обрадовался Альдо, который взбудораженного Придда явно слушал вполуха, а из услышанного немедленно выцепил главное.       — А как же! Одеяния королевской четы, погребальные покровы, меч и шлем Франциска, парадный убор Октавии, знаменитая «ройя Октавии», королевская цепь о шестнадцати камнях… там много всего.       — А мы-то думали… — разочарованно протянул подвыпивший Дикон. Мальчишке явно нездоровилось, вдобавок он намерзся, пока ждал у храма, и явно засыпал сидя. — Могли бы и не соваться в эту гробницу…       — Так вы ради артефактов? — наконец догадался Придд. — Жаль, что меня в это не посвятили — я бы вам сразу сказал. Артефакты хранятся в Королевском музее — том самом, директора которого при вас увозили в больницу. Ну, правда, иногда их вывозят на выставки…       — Вспомнил! Я вспомнил! — простецки хлопнул себя по лбу Альдо. На людях он теперь старался держаться с достоинством, но в узком кругу своих это был все тот же беспечный шалопай Альдо, воспитанный бесшабашной Матильдой, презиравшей условности и церемонии. — Я же был на этой выставке! Меня туда бабка таскала, когда ее привозили в Агарис! Лет восемь мне было, что ли. Разумеется, я ни кошки не запомнил — меч какой-то золоченый, камушки какие-то блестящие… девчачья радость! Вот потом мы в буфет пошли при музее и бабка мне взяла шадди со взбитыми сливками и бутерброд с копченой осетриной — это я как сейчас помню! Так значит, артефакты эти так в музее и лежат? Можно просто пойти и взять?       — Погодите-погодите… — нахмурился Придд. Он немного поразмыслил, потом огорченно развел руками: — Боюсь, что именно сейчас пойти и взять не выйдет. Я только что вспомнил: они же на выставке в Эйнрехте!       — И надолго эта выставка? — мрачно спросил Альдо. — Когда их должны привезти обратно?       — Это я так не помню, надо посмотреть… но обычно выставка длится от полугода до года. Ну, может, месяцев десять…       — Нет, — решительно заявил Альдо, — десять месяцев мы ждать не можем! Надо потребовать вернуть немедленно!       — Есть еще один нюанс, — осторожно заметил Придд.       — Ну?       — Понимаете, ваше величество… Разумеется, никаких сомнений быть не может, но дриксенцы — такие зануды и крючкотворы… ну, да вам ли не знать! Они могут попросту отказаться возвращать предметы из гробницы и другие экспонаты на том основании, что не уверены… кхм-кхм… в законности вашего правления. Простите великодушно, государь, но я не мог не упомянуть такую возможность.       Альдо, похоже, даже не обиделся.       — Законность моя их не устраивает! — хмыкнул он. — Ничего, рано или поздно доберемся и до Эйнрехта! А пока нужно придумать, что делать сейчас. Если артефакты Франциска нам недоступны…

***

      Оставшиеся недели до коронации Робер запомнил смутно. Он жил точно в бреду. Говоря по-простому, он зашивался. Каждый раз, как на них сваливалась очередная новая проблема (примерно по четыре штуки на дню), оказывалось, что это проблема Робера. Когда Альдо заявил, что необходимо срочно снести Фабианову колонну и установить на ее месте обелиск высотой в семьдесят два бье, знаменующий восстановление династии Раканов, тут уж Робер взвыл и сказал: кто угодно, только не я! И кошкин обелиск взял на себя один из свежеиспеченных Карлионов, которых Альдо привез с собой из Агариса. Дело оказалось явно выгодное, потому что обелиск еще не возвели, а у Карлиона, который прежде по бедности не пропускал ни единой придворной трапезы, уже завелся очень приличный лимузин и недурная квартирка в пятнадцати минутах езды от Ружского дворца. Но по большей части от Людей Чести проку было мало — кроме старых друзей. И конечно, и Дикон, и Удо, и Дуглас помогали как могли, но в любом случае у Робера практического опыта управления и командования было больше, чем у всех троих вместе взятых, так что крайним всегда оказывался он.       Отсюда, из месяца Осенних Молний, назначенная на канун Излома коронация казалась Роберу конечной точкой, финишной прямой, до которой надо только доползти — и дальше можно будет расслабиться. Ага, как же, не тут-то было! На Излом только все и началось.       Сама коронация прошла относительно мирно. Особых восторгов в публике заметно не было, но погода выдалась на удивление ясная, кинохроника сияла прожекторами и стрекотала камерами, пригнали детский хор, стройно и слаженно исполнивший новый гимн маэстро Алессандри, и фольклорный ансамбль, красиво плывший над мостовой, как будто не касаясь брусчатки; русоволосые девушки в веночках с атласными лентами с поклоном вручили государю ритуальный каравай и кубок вина, и неорганизованных выкриков из толпы не доносилось. Народ был пока еще трезв и опасался. По городу упорно ходили слухи, что цивильный комендант господин Айнсмеллер повадился хватать на улице людей без вины и без суда, причем выбирает хорошеньких девушек и парней помоложе, и больше о них ни слуху ни духу. Конечно, сказки все это, и не мог же, в самом деле, господин Айнсмеллер… но при виде лоснящейся ухоженной физиономии господина Айнсмеллера невольно закрадывалась мысль, что все-таки мог и еще как мог.       Но, как бы то ни было, коронация прошла без сучка без задоринки, и все Люди Чести отправились праздновать Излом и отмечать начало новой эры в Ружский дворец, где по большей части и полегли в неравном бою с зеленым змием. К полудню, однако же, ветераны застольных битв поднялись, похмелились и потащились в Дору, где должно было состояться всенародное ликование, подогретое фонтаном с вином и раздачей праздничных сувениров. Ликование удалось на славу и даже вошло в поговорки. Перепившаяся толпа в давке за грошовыми подарочками — чего тут не хватало для катастрофы? Сущего пустяка. Двор полузаброшенного аббатства, и без того не слишком просторный для такого количества народу, заставили деревянными галереями, возвышениями для актеров, трибунами для публики, да еще перекрыли деревянным помостом зияющую посреди двора чудовищную яму глубиной чуть ли не в два этажа. Все эти сооружения были довольно-таки прочными — за них отвечал Дуглас Темплтон, и Робер мог бы поклясться, что ни единого лишнего талла он себе не присвоил. Беда в том, что второпях никто не позаботился как следует проверить брошенные строения на присутствие нежити. Разумеется, этого и не требовалось: празднества должны были начаться с утра и завершиться до захода солнца. Накануне плотники закончили работу и ушли, а ночью из подвалов попер наружу Закатный Жучок — нежить, вредящая в первую очередь растительной органике. Сточить, как водится, все дерево в труху Жучок не успел, но все столбы, опоры и балки оказались словно подпилены в тысяче мест сразу, и когда трибуны и галереи заполнились народом, сооружения пошли рушиться одно за другим. Воцарившиеся паника и хаос довершили дело.       Погибло несколько Людей Чести, в том числе так и не достроивший обелиск Карлион, генерал Симон Люра и цивильный комендант Айнсмеллер. Цивильный комендант угодил в самую гущу свалки, под двумя ярусами рушащейся галереи, и от него практически ничего не осталось — только по усам и опознали. Ричард Окделл уцелел практически чудом — на пять минут отошел по нужде вглубь здания, а когда вернулся, на месте галереи для почетных гостей уже зияла пустота в три этажа. Но самые страшные жертвы были, конечно, среди простых горожан, набившихся во двор старого аббатства. В один только провал под рухнувшим помостом угодило более сотни человек. Выжили только те, кому повезло очутиться на самом верху — из остальных, кто не разбился и не был задавлен телами и досками, те захлебнулись хлынувшим сверху бесплатным вином (отыскать и перекрыть кран догадались далеко не сразу).       Городские службы, цивильники и медики, сбились с ног. Дело осложнялось тем, что живые и мертвые очутились в мясорубке вперемешку. Просто сгрести и вывезти трупы было никак нельзя: приходилось бережно разбирать завалы, отыскивая среди мертвых живых, полуживых и подающих признаки жизни.       Когда обнаружилось, что Айнсмеллер погиб и стражей командовать некому, новым цивильным комендантом второпях назначили Окделла. Видимо, Альдо исходил из того, что парень не при деле и все равно уже на месте событий, так пусть займется. Разумеется, неопытный мальчишка в должности цивильного коменданта — это была еще одна катастрофа, но вскоре Робер обнаружил, что распоряжения от него поступают вполне толковые. Он не стал задаваться вопросом, как такое может быть, просто принял как подарок судьбы; но ближе к вечеру обнаружил, что при Окделле ненавязчиво крутится Марсель Валме, тот самый щеголь и фат, что так бесил Робера своими легкомысленными замечаниями. Время от времени Марсель что-то говорил юноше на ухо, после чего тот выдавал очередной залп довольно разумных и уместных приказов. Когда бурлящие в стенах аббатства людские потоки вынесли их навстречу друг другу, Робер остановился, чтобы напиться из подсунутой кем-то фляги, и мимоходом заметил Марселю:       — Вот уж не ожидал от вас подобной распорядительности!       Виконт тряхнул завитой, лишь слегка сбившейся в хлопотах шевелюрой, и легкомысленно фыркнул:       — А, пустяки! Это все папенька мой. Он, видите ли, по молодости подвизался где-то в надзоре… ну, и я от него кой-чего нахватался! Не могу же я оставаться в стороне, когда судьбы родины зависят от моего участия, — добавил он для верности, чтобы совсем уж сойти за идиота. Но Робер уже мысленно сделал пометку, что на Марселя Валме, в случае чего, положиться можно.       Ну и, в общем, они не успели. Точнее, они сделали все, что могли: успели до темноты разобрать горы трупов и вытащить всех, кто хоть как-то стонал, шевелился или хотя бы дышал. Городская медицинская служба и сбежавшиеся на помощь природники из университета показали себя истинными героями: они выносили, перевязывали, обезболивали, вправляли, зашивали, приводили в чувство, выводили из шока — и за все это время ни один не сорвался в истерику. И это белые, не имеющие даже специальной подготовки!       Живых, короче, вытащили всех. А мертвых — ну, сколько смогли.             Разумеется, вывезти удалось не всех, у городских служб просто не нашлось столько грузчиков и фургонов, невзирая на помощь добровольцев. А к утру все, кого вывезти не успели, все, кто остался лежать, встали и поперли в город. Эти события вошли в историю под названием «Великое Нашествие».       И этот груз целиком и полностью обрушился на плечи черных. Белые и обычные люди ходячим мертвецам не противники. А черные, конечно, куда лучше переносят длительный стресс, но… слишком их было мало! Окделл, Придд, Гирке и прочие вассалы Придда, Никола Карваль… ну, и городские чистильщики, знаний и сил у которых хватало ровно на то, чтобы гонять из старых комодов угнездившихся внутри фом. Робер разрывался от желания хоть чем-то помочь… но всей помощи от него было — распорядиться привезти магам по термосу с шадди. Черные эвакуировали несколько кварталов, примыкающих к Доре, окружили их гигантским защитным периметром — и теперь держали его, по очереди сменяясь, чтобы отдохнуть хоть несколько часов. Понятно было, что долго это длиться не может: маги работали на износ. Робер бегал к Альдо, умолял отпустить из Багерлее под честное слово Алву: еще один маг такого уровня мог осязаемо склонить чашу весов в их пользу. Альдо уперся и отказал наотрез. У Робера вообще создалось впечатление, что их государь попросту не понимает, что происходит. Ну или относится к столице как фермер к заезженной кляче: эта сдохнет — новую заведем.       В итоге, по совету Марселя Валме, подогнали несколько цистерн с горючим и пустили огонь через весь район. Против пламени гули выстоять не могли, а тех немногих, кто ухитрился уцелеть по укромным уголкам, черные маги, объединившись, выцепили и уничтожили по одному. И отправились пить, отъедаться и отсыпаться после нескольких суток непрерывного дежурства. Разговаривать они сейчас могли только матом — даже безупречно воспитанный Спрут и культурный Окделл. Но у Робера все равно чесались руки дойти до ближайшего храма (любой религии) и заказать торжественный молебен об их здравии. Надо, кстати, с Левием потолковать — Левий должен одобрить.       Ну, а всем, кто не черный маг, довелось разгребать последствия. К тем, чьи родственники погибли или пострадали в Доре, теперь прибавились еще и жители выжженных дотла кварталов. Пока в окрестностях Доры резвились гули, они, разумеется, сидели тише мыши, но теперь, когда ситуация разрешилась, они принялись задавать вопросы вроде «А где нам жить?» и «Кто заплатит за утраченное имущество?» Вопросы, в целом, были резонные, но ответов Робер пока не знал. Побившись дня три, он отчаялся и поехал отдыхать к Капуль-Гизайлям. У Капуль-Гизайлей, как всегда, было тепло, уютно, вкусно, богемно, и можно было хоть на пару часов сделать вид, что нет никакого восстания и вообще за окнами ничего нет, кроме огоньков и свежевыпавшего снега.       Там Робер повстречался с Валме. Валме объяснил, что приехал сюда выгуливать своего подопечного, потому что, хоть институт кураторов и отменен — «временно приостановлен», — а от ответственности никуда не денешься. Подопечный, свежеиспеченный цивильный комендант Олларии Ричард Окделл, сидел у окна, пьяный то ли от вина, то ли от усталости, и стекленеющими глазами пялился в декольте какой-то из подружек Великолепной Марианны. Впрочем, не факт, что он там что-нибудь видел. Роберу сделалось ужасно жалко мальчишку, заодно ему сделалось ужасно жалко себя, и он, вместо того, чтобы флиртовать с Марианной, внезапно принялся плакаться в жилетку Марселю. Марсель его выслушал очень внимательно и тут же ухватил главное:       — А компенсации пострадавшим и расселение оставшихся без крыши над головой — вообще не ваши проблемы. Это работа цивильного коменданта. Так что если кто еще придет — сразу гоните к Окделлу. Гоните-гоните, не стесняйтесь! Кстати, — добавил он как бы к слову, — вы знаете, что Багерлее осталась без коменданта? Да-да! Господин Морен, мир его праху, третьего дня ни с того ни с сего вдруг собрался, взял с собою несколько охранников и зачем-то поперся в какое-то подземелье — причем, заметьте, незащищенное! Можете себе представить подобную безответственность? В жилом здании — незащищенное подземелье! Ну и кончилось, разумеется, тем, чем и должно было кончиться. В подземелье Морена с присными поджидал Шорох. Теперь эксперты из надзора собирают с пола вонючие пузырящиеся лужи и обвешивают этот погреб печатями. По слухам, там была специальная камера, куда запирали заключенных, от которых хотели избавиться с концами. И вот вам результат! Техника безопасности, дорогой герцог, писана кровью, кровью! Да, а просителей, конечно, посылайте к нам, при чем тут Первый маршал вообще, разве это ваши обязанности?       Просители, разумеется, пришли, и Робер, хоть и сомневаясь, последовал совету Валме. И знаете, это сработало! Они уходили — и больше не возвращались. Для Робера это сейчас было главное. А что с ними там Окделл делает — да пусть хоть с кашей ест, главное, чтобы Робера это не касалось.       Впрочем, что именно Окделл делает с пострадавшими, вскоре сделалось ясно. По всей Олларии, в том числе и при дворе, в воздухе завитали странные, незнакомые прежде слова: распределение… уплотнение… подселение… Меры были крайние, но действенные. Пострадавшие от уплотнения пытались роптать, но ситуацию отчасти смягчало то, что «уплотнением» не обошли никого, включая даже высших сановников. Это была, как ответил Окделл на очередном заседании негодующему барону Краклу, «наша принципиальная политика». По особняку Эпинэ — не то, чтоб Робер так уж часто там бывал: когда он не ездил к Марианне, то предпочитал ночевать во дворце, чтобы не тратить драгоценное время на дорогу, — шастали какие-то странные, незнакомые люди, какие-то старушонки, худосочные девицы, ребятишки какие-то, опасливо глазели на невиданную барскую обстановку и потихоньку тырили мелкие безделушки. И в особняке Алвы, который всю осень простоял темным, с потухшими окнами, теперь горел свет, слышались голоса, и пропавший было без вести куратор Алвы, угрюмый усатый кэналлиец, снова откуда-то взялся, распоряжался расселением и заодно приглядывал, чтобы гости ничего существенного не сперли. На крыльце мраморным львом возлежал белый варастийский волкодав. А по соседству, в особняке маркизы Фукиано, как-то сам собой образовался вдруг детский приют. Сперва туда свозили детишек, чьи родители отправились на гулянье в Дору, а их с собой не взяли, а потом принялись подбрасывать и других, кто каким-то образом остался без попечения родных. Причем на четыре с лишним десятка ребят человек шесть были отчетливо черные. Остальные были обычные дети: белый ребенок без попечения родных оказаться не может в принципе, не осталось родных — мамина подруга заберет. А гнусный нрав маркизы Фукиано, которым она славилась не только по всей столице, но и за ее пределами, внезапно нашел себе применение: пожилая черная теперь целыми днями моталась по инстанциям и «выбивала» все необходимое подряд, от новых ботинок до учителя дриксен. Воспитанники старуху чтили, особенно воспитанники-черные — те только что не молились на ее темный образ.