Часть 2 Оллария: от Излома до Излома. Глава пятая

— Убили, значит, Фердинанда-то нашего. Я. Гашек

«Похождения бравого солдата Швейка»

      — А знаешь что, Робер, сходи-ка ты к Алве в Багерлее, — сказал Альдо в одно прекрасное утро. Утро было и в самом деле прекрасное: за окном свежевыпавший снег сиял морозными искрами и отчаянно слепил болящие с недосыпу глаза. Темные очки раздобыть, что ли? Заодно и уважения больше будет. Опыт опытом, а от характерного, чуточку растерянного взгляда, свойственного обычно белым магам, Робер так до сих пор и не избавился.       — Ты же сам запретил к нему соваться, — сказал Робер и прикрыл лицо ладонью, пряча неучтивый зевок. Свои-то они свои, а на то, что неуместно в присутствии государя, Альдо с каждым днем обращал внимания все больше.       — Ну, тогда запретил, а теперь разрешаю. Даже приказываю, — возразил Альдо. — Попробуй у него выведать, хоть мытьем, хоть катаньем, куда он все-таки дел меч Раканов. Потому что, сам видишь, без гальтарских артефактов дело не идет.       Робер про себя думал, что проблема вовсе не в гальтарских артефактах, и что если бы государь уделял хоть половину того пыла, с каким он разыскивал сведения о древних ритуалах, более приземленным государственным делам вроде снабжения столицы или ее обороны от подступающих с трех сторон олларовских сил — эта карта с цветными флажками, которые каждый вечер перекалывали по итогам свежих разведданных, буквально висела у него перед глазами, — то, может, их дела были бы не так плохи, — но говорить об этом не стал. Потому что, во-первых, бесполезно, во-вторых, ему сейчас только с Альдо в открытую поссориться и не хватало.       — А сам ты у него не спрашивал?       — Ну а ты как думаешь? И по-хорошему спрашивал, и магией прощупывать пробовал. По-хорошему он не хочет, придуривается, под психа косит, что твой Амлет, принц алатский. Заодно гадостями всякими сыплет, мол, сумасшедший, что возьмешь.       — А магией? — спросил Робер, преодолев естественную внутреннюю гадливость при мысли о подчинении воли, свойственную любому нормально воспитанному белому. Это первое, что тебе прививают задолго до того, как ты научишься хоть как-то сознательно управлять Источником: нельзя, нельзя, фу, бяка!!! Именно потому, что слишком легко, слишком большое искушение: подправить, направить, заставить, подчинить. Но Альдо, при том, что в магии был не особо прилежен, всегда как раз уделял особое внимание всему, что позволяло хоть как-то влиять на людей. «Обычные люди друг другом манипулируют только в путь, — говаривал он иной раз на дружеских посиделках, — а нам, получается, нельзя — только потому, что мы это можем лучше? Где логика, логики не вижу!»       — А магией не проходит, — зло осклабился Альдо. — Не то чтобы совсем не действует, как при поставленной защите, мол, тук-тук, никого нет дома — а так, знаешь, как кулаком в подушку: вроде попал, вроде что-то нащупал, а толку ноль. А эта гадина сидит и ухмыляется, как будто насквозь тебя видит и радуется, что ты ничего не можешь. Руки чешутся просто, по-человечески зажать ему пальцы дверью и посмотреть, что он на это скажет. И имей в виду: если у тебя ничего не выйдет, в следующий раз я так и сделаю!       Новая камера Алвы находилась на втором этаже в одном из современных корпусов Багерлее. Тут все было как полагается: тесные, но светлые коридоры, окна узкие и зарешеченные, но с трех сторон. Если не знать, где находишься, то скорей заводское общежитие, чем мрачная темница.       Голос Робер услышал с другого конца коридора. Казалось бы, ну что удивительного: сидит человек, скучает в тюрьме, отчего бы и не попеть песен, раз все равно заняться особо нечем? Но пел он странно — не так, как обычно поют без сопровождения. Он пел будто бы под музыку, слышную лишь ему одному. Выдерживал паузы, иногда длинные, больше десятка тактов, и вступал снова явно в четко выверенный момент — не так, как бывает, что человек сбился или забыл слова и пытается вспомнить их снова, а так, когда звучит проигрыш или хор.       Тюремщик отпер три замка и с поклоном пропустил Робера внутрь. Внутри тоже было нормально: с виду никакая не камера, обычный гостиничный номер, только что с решетками на окнах — ну, так Робер и такое видывал, в иных нехороших районах без решетки на окне никуда.       — А, Эпинэ! — радушно приветствовал его хозяин. — Вы по делу или так просто, навещаете узников по заветам эсператистского милосердия? Если второе, то можете сразу идти дальше: я здоров, благополучен и не страдаю более, чем то предусмотрено конвенцией о правах заключенных. Не тратьте на меня своего драгоценного времени, здесь наверняка найдутся другие, кому есть на что пожаловаться. В компании я тоже не нуждаюсь, я здесь и так не один.       — Я по делу, — немного растерянно сказал Робер. Он как-то не рассчитывал, что Алва и с ним с ходу примется разыгрывать сумасшедшего.       — Раз по делу, то налейте себе и присаживайтесь. Мне тоже можете налить. А я тут, видите, музицирую.       Алва повернул голову к окну, его лицо, до сих пор скрытое резкими тенями яркого зимнего дня, осветилось солнцем — и Робер чуть не вскрикнул. Выглядел Алва жутко. Дело даже не в том, что он исхудал, что твой святой подвижник, и под глазами залегли синие круги. Он как-то… как-то очень… очень изменился. Пока Робер мысленно метался, пытаясь сформулировать для себя, что же с ним не так, в мыслях всплыло и залипло слышанное от Коко словцо «архаика». Сравнивать Алву со статуей на его памяти в голову никому не приходило: Рокэ всегда был слишком живой. А вот Альдо со статуей сравнивали часто, всегда в качестве комплимента. «Словно вышедший из-под резца Ласканти», «гальтарский юноша», «мраморный эврот»… Альдо и в самом деле походил на гальтарскую статую — эврота или фульгата, найери чаще ваяли в женском облике, — но на статую позднюю, когда под видом спутников богов изображали попросту красивых юношей, обаятельных в своей живости. Рокэ же сейчас выглядел каменным идолом раннегальтарской эпохи. Эвротом, фульгатом, найером — да хоть бы и литтеном. Древние высекали из камня спутников богов, не особо различая, кого именно они сопровождают. Одинаковые полуобнаженные юноши и девы, с одинаковой застывшей на устах улыбкой — которая, как сейчас понял Робер, глядя на Рокэ, была и не улыбка вовсе, а что-то такое… нечеловеческое. Как будто бы Рокэ беседовал с кем-то, кого здесь не было — но чье присутствие для него было куда более осязаемым, чем какой-то там герцог Эпинэ.       В руках Алва в самом деле держал гитару. Поначалу Робер и не заметил, что с нею что-то не так, а потом вгляделся — и понял.       — Да она же без струн!       — А, вы тоже обратили внимание? По всей вероятности, ваш господин в белых штанах рассчитывал меня этим обескуражить. Но ничего, я нашел способ!       Рокэ поставил пальцы на гриф, склонил голову — длинные волосы упали на лицо, пряча чудовищную худобу и пугающую усмешку, — и ударил по струнам, которых не было. В принципе, Робер и про такое слышал — про музыкантов, которые, не имея инструмента, упражнялись в игре на нарисованных на доске клавишах или вырезанном из палки грифе, — но все же что-то тут было не так, не так… Рокэ прижал струны ладонью, заставляя инструмент умолкнуть, и поднял голову.       — Славная песенка, старинная марикьярская, не знал ее раньше. Текст чуточку архаичный, но нравится, нравится…       Он сыграл несколько тактов — и запел: Минули годы, сбылися пророчества, Вновь я на волны гляжу с корабля. Друг мой, отныне мое одиночество Уж не разделит тебя от меня. Друг мой, отныне мое одиночество Уж не разделит тебя от меня!       Он вновь прервался на небольшой проигрыш. Мрежи расторгнуты, сняты прещения, В брежных утесах вздыхает прибой, Помнишь ли ты о моем возвращении, Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?       И снова проигрыш, на этот раз более длинный. Робер поймал себя на том, что вслушивается так отчаянно, будто вот-вот — и услышит эту беззвучную музыку, низкий гул струн, замысловатые переборы, вторящие старинной мелодии, простой, как плеск волн и шелест прибоя. Мраморна дева в святом постоянстве Следит, как невидимый праздным глазам Белый кораблик из дальнего странствия К дому скользит по лазурным стезям, Белый кораблик из дальнего странствия Тихо скользит по лазурным стезям…*       И вроде бы песня о хорошем, о возвращении домой, о долгожданной встрече — но отчего же так рыдает гитара? Стой, Робер, не сходи с ума, какая гитара? Нет никакой гитары, это Рокэ в кромешной тишине бьет по несуществующим струнам изо всех сил, на разрыв аорты, это на лице его, изможденном и безумном, полускрытом растрепанными прядями, отражается все, что ты слышишь: нет и не будет никакой встречи, не будет возвращения, в странных широтах за грозным экватором…       Рокэ снова прижал струны и поднял голову, оборвав на полуслове, на середине такта.       — Впрочем, это невежливо с моей стороны: вы по делу, а я вас задерживаю. Я-то тут сижу отдыхаю, песенки разучиваю — мой спутник не понимает слов, но песен знает много, да и музыке не чужд, как видите, — а вы, небось, заняты по уши? И даже вина не пьете, я смотрю. Чего вы хотели?       Робер мотнул головой, стряхивая наваждение — ему все казалось, что не слыханные прежде переборы продолжают звучать где-то на краю сознания, — залпом осушил бокал и объяснил про меч Раканов.       — Дался же ему этот меч! — досадливо поморщился Рокэ. — Дурно сбалансированная железяка, ничего более. Ну так и быть. Как вы думаете, если я отдам вашему господину в белых штанах этот кошкин дрын, он от меня отвяжется?       — Гарантировать не могу, — честно ответил Робер, — но есть приличный шанс, что да, отвяжется. Особенно если никаких других магических артефактов у вас не припрятано.       — Артефактов у меня вагон и маленькая тележка, — криво усмехнулся Алва, — но все они не того сорта, какими может воспользоваться белый. Окделл мог бы, со временем — но пока у него нос не дорос. А меч что ж, меч я отдам. Только вот удачи он не принесет вашему… «государю». Дайте блокнот!       Робер зашарил по карманам, торопливо выхватил бумагу, ручку, и Алва, не спуская с колен увечную гитару, подвинулся к столику и принялся чертить.       — Это подземный ход, скорее даже, система ходов, называется «Дорога королев», вы наверняка про нее слышали… ага, понятно. В общем, она довольно известна, и спуски в нее имеются во всех особняках старой знати. Да, и в вашем тоже, можете поискать на досуге. Местами она пересекается с подземной канализацией, но в целом она намного старше. Из Ружского дворца спуститься в нее можно, например, вот отсюда. Этот ход точно существует, я им пользовался буквально пару лет назад. Имейте в виду, никакой защиты внизу не стоит, кто бы ее стал поддерживать, так что обязательно берите с собой черного. Окделла или Придда, но лучше Окделла.       — Можно еще Гирке или Карваля…       — Этих не надо, у них нет связи, — непонятно сказал Алва. — От этого спуска надо идти вот так… — и он погрузился в вычерчивание запутанных ходов, заботливо отмечая и комментируя все развилки. На один лист блокнота схема не поместилась, Алва перебрался на следующий, потом на следующий. — Вот здесь оборудован тайник, Окделл его увидит.       — Так он там бывал? — спросил Робер.       — Нет, не бывал, но увидеть должен, — ответил Алва новой загадкой. — Вот там, собственно, и лежит ваш меч Раканов.

***

      Пресловутая «Дорога королев» оказалась местом довольно поганым. Шедший впереди Окделл уверенно распугивал гнездившихся в подземных ходах нежитей, но ни Альдо, ни Роберу от этого лучше не становилось. Робер болезненно вздрагивал от каждого очередного проклятия — все равно, как крапивой по лицу! — мужественно стискивал зубы и шел вперед. Он нес зачарованную лампу армейского образца, тяжеленную, как все грехи человеческие — один только источник питания к этой штуковине весил как полноценный походный рюкзак, в рюкзаке, собственно, его и носили, — Альдо шагал впереди, между ним и Окделлом, налегке, с обычным электрическим фонариком. Шли втроем — больше никого решили не брать. Окделл вяло намекнул, что вчетвером с Приддом было бы и лучше, и надежней, но настаивать не стал: ну не любил он этого Спрута, с Лаик еще терпеть не мог, хотя за что — не сознавался.       Подземные ходы, запутанные, сырые, промозглые, пугающие, тянулись бесконечно. Робер слышал, что вроде бы черные в подземельях себя чувствуют как рыба в воде — ну, а белые подобных мест не любят, им бы света побольше и к солнышку поближе. Окделл впереди шагал молча и размеренно, но внезапно прибавил шаг. На повороте причудливое подземное эхо донесло до Робера голос бормочущего Дикона: «Ага, так… так… вот, кажется, эти места я уже знаю… То есть не я, а он… Сейчас должен быть поворот такой с арочкой… ага, точно, вот он…»       — Нам туда! Тайник там! — радостно возопил Дик во весь голос. И, сам того не замечая, принялся ускорять и ускорять шаг, пока не припустил чуть ли не бегом.       — Дик, погоди! — нервно воскликнул Робер и попытался было тоже ускориться, чтобы догнать этого придурка. Не тут-то было: лямка тяжеленного мешка с батареей вдруг поползла, норовя отстегнуться, и пришлось остановиться, чтобы ее закрепить. Пока Робер сбрасывал мешок, пока возился с неуклюжими армейскими пряжками, пока накрячивал эту хрень обратно на плечи, Дик с Альдо скрылись за поворотом.       Робер бросился бежать тяжелой рысцой, миновал поворот, за ним еще один — и увидел, что опоздал. Голубоватый луч зачарованной лампы ударил в темноту, распугивая нечто непроглядное, шелестящее, разлетающееся ворохами палой листвы. Шорох побывал тут — и…       …И сделал свое дело. Робер молча смотрел на подступающую к самым ботинкам маслянисто блестящую, пузырящуюся лужу. Да, он уже практически предал Альдо. Да, он планировал сдать город Савиньяку или Ноймаринену, кто подойдет первым. Да, он понимал, что в итоге Альдо, возможно, убьют. Но не так же, Создатель, не так же!..       — Вот он, я его нашел! — послышалось за поворотом. — Это точно он, я его видел и держал в руках в тот день, когда Фердинанд вручил его Алве! И там еще куча других артефактов, но только черных! Слушай, Альдо! Альдо!.. Альдо?..       Выскочивший из-за угла Дикон чудом затормозил на противоположном краю черной лужи и растерянно уставился себе под ноги. Потом топнул ногой и гневно завопил:       — Нет, ну вот зачем так-то?! Так нечестно! Несправедливо!!!       Тьма, стоявшая за спиной у Робера, насмешливо зашуршала в ответ, замерцала, осыпалась лиственным шорохом — и ушла. Осталась только обычная подземная темнота, неприятная и пугающая, но ничуть не опасная.       — Возвращаться обратно тем же путем не обязательно, — сказал наконец Дик, шмыгнув носом напоследок. — Тут особняк Алвы недалеко, я найду дорогу.       Он перемахнул на другую сторону лужи, и они пошли назад, до первого поворота направо.       — Судэкспертов из надзора вызвать надо, — сказал Робер. — Сюда их вести придется. А то как мы объясним, куда Альдо делся?       — Никак мы не объясним, — угрюмо отозвался Дикон. — Мы все равно не докажем, что это Альдо. От Шороха любые следы ауры истлевают начисто. Так что, если нашим свидетельским показаниям не поверят…       — На худой конец, я на себя все возьму, — сказал Робер. — Скажу, что это я его убил. Из зависти и личной ненависти.       — Почему это сразу ты? — немедленно взвился Дик. — Вообще-то это я его… в смысле, это я виноват! Если бы я вперед не убежал…       — А если бы я не застрял сзади с этим дурацким рюкзаком…       — Короче, мы оба виноваты, оба и в Багерлее сядем.       — Ага, в одну камеру. Один черный, другой белый, два унылых гуся.       — Сам ты гусь! Какой из меня гусь, я даже дриксенского не знаю.       — Я тоже.       — Нам сюда, вот тут за выступом должна быть дверка… То-то Хуан удивится!

***

      В числе прочих новостей, которые обрушились на них наверху, было известие, что король Фердинанд (бывший король Фердинанд) скончался. Точнее, покончил жизнь самоубийством у себя в камере. Судя по количеству синяков на руках покойного, это было жестокое самоубийство. Видимо, у Альдо появились какие-то новые планы, которым живой Фердинанд мешал. От этого известия сочувствия Альдо у Робера резко поубавилось. У Дикона, кажется, тоже.       Когда пришли к Алве, сообщить ему, что он свободен, а узурпатора Альдо сожрал Шорох (вопреки опасениям Робера и Дикона, в их словах никто даже не подумал усомниться, хотя надзоровские эксперты на место происшествия были высланы немедленно), Алва только и спросил, не потравился ли Шорох.