Часть 3

Глубоким вечером, когда последние отблески грозы растворились в ночи, Аяка сидела на краю кровати, бесцельно вглядываясь в полумрак. За окном тихо постанывал ветер, играя оборванным листом жести – оторванным куском крыши, что швырнуло вниз неистовство бури. Гроза ушла стремительно, оставив после себя лишь мокрые следы на стёклах и тяжёлый, насыщенный запах озона. Страх остался позади…Так почему же слёзы, будто коварный прилив, накатывали с новой силой, солёные и жгучие? Воспоминания – острые, как осколки разбитого стекла, – вонзились в сознание. Мать. Её улыбка, голос, тёплые руки… Всё это накрыло Аяку огромной волной, безжалостной и неумолимой. Она захлёбывалась, словно в ледяной пучине, лёгкие горели, а сердце сжималось так сильно, что казалось – вот-вот разорвётся. И тогда, впервые за долгие годы, она перестала сопротивляться своим эмоциям. Слеза скатилась по щёкам. Она начала всхлипывать и сильно кусала губу, чтобы отвлечься на боль и не зарыдать – все в имении уже спали. Вдруг раздался стук. Кто-то услышал. Не отвечая, она подошла и раздвинула дверь. На пороге стоял Тома. На нем не было и следа от сна. –Аяка, кошмар?–прошептал он. Она колебалась… Стоит ли говорить, причину своих слёз? –Нет, просто… –Я понял. Могу остаться, если хочешь. Но она уже не слушала. Отвернувшись, девушка изо всех сил пыталась сдержать слёзы и не разрыдаться. Она не хотела казаться слабой. Уткнувшись в подушку, Аяка с силой сжала кулаки. Тома знал, отчего плачет девушка. Особенно ночью. Молча сев рядом, он начал гладить её дрожащую спину. Тишина повисла между ними, густая и зыбкая, будто туман над лесом. Рука Томы продолжала мерно двигаться по её спине, а в груди Аяки медленно растекалось странное тепло – нестерпимое и спасительное одновременно. Она ненавидела это чувство. Ненавидела, что кто-то видит её разбитой. Но больше всего ненавидела то, как тело предательски расслаблялось под его прикосновениями. –Не надо...– её голос прозвучал хрипло, будто сквозь горсть песка. – Не смотри на меня так. Он не ответил. Вместо этого его пальцы осторожно убрали прядь волос, прилипшую к её мокрой щеке. –Ты же знаешь, я не из тех, кто разбрасывается пустыми словами, – наконец произнёс Тома, и в его низком голосе зазвучала твёрдая нота. – Но если скажешь «уходи» – уйду. Аяка резко вдохнула, сжимая подушку до побеления костяшек. Где-то в глубине, под грудой обломков её гордости, шевельнулось что-то тёплое и живое. Что-то, что так отчаянно хотело, чтобы он остался. –Я...– начало вырываться у неё, но слова застряли в горле колючим комом. Тома вздохнул – не раздражённо, а с какой-то тихой, почти отеческой усталостью. –Ладно. Тогда просто лежи. Его ладонь снова легла на её плечо, на этот раз тяжелее, увереннее. Аяка почувствовала, как сквозь тонкий шёлк её кимоно проступает жар его кожи. В комнате витал прохладный ночной воздух, но там, где Тома касался девушки, будто оставались ожоги. Где-то за окном заскрипел старый клён, а в саду шелестели листья сакуры. Аяка зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на этих звуках – на чём угодно, только не на том, как предательски она расслябляется. Тома, кажется, понял это. Его пальцы внезапно остановились, затем медленно прошли по её позвоночнику снизу вверх – ровно, твёрдо, будто выправляя невидимый стержень. –Всё ещё хочешь, чтобы я ушёл?–спросил он тихо, и в его голосе появилась новая, незнакомая ей нотка. Аяка не ответила. Но когда он слегка наклонился, чтобы лучше разглядеть её лицо, она не отстранилась. Где-то вдалеке, за стенами имения, завыл ветер, гоня перед собой сухие листья по каменным плитам сада. Но здесь, в этой комнате с бумажными перегородками, время будто застыло между её сдержанными рыданиями и его терпеливым ожиданием. Его пальцы замерли у самого основания шеи, где пульс бился частой, тревожной дробью. Аяка почувствовала, как его дыхание – ровное и тёплое – коснулось её виска. –Ты права,– прошептал Тома, и его губы едва не коснулись её кожи.– Ты сильная. Но даже кайраги позволительно плакать в темноте.