Часть 4

Она резко обернулась, и в этот миг их лица оказались так близко, что в его рубиновых глазах она увидела своё отражение – искажённое, мокрое от слёз, но настоящее. Его рука непроизвольно сжала её плечо. –Зачем?–выдохнула Аяка, и её голос дрогнул. –Зачем ты это делаешь? Тома не отвечал. Вместо этого он медленно провёл большим пальцем по её скуле, стирая следы слёз. Этот жест был настолько неожиданно нежным, что Аяка замерла. В его прикосновении не было жалости – только какое-то новое, тревожащее душу понимание. За окном снова зашелестел бамбук, и сквозь окно пробилась бледная полоска лунного света. Она легла на их сплетённые тени, превращая этот миг в странный, почти нереальный узор. –Я не хочу твоей жалости,– прошептала Аяка, но её руки сами потянулись к его одежде, цепляясь за грубую ткань. Тома глухо рассмеялся – звук вышел тёплым и горьким одновременно. –Жалость? – Он наклонился ещё ближе, и теперь его слова оседали на её щёках лёгким тёплым дыханием.– Если бы это была жалость, я бы давно ушёл. В этот момент где-то в саду упала ветка – резкий, сухой треск разорвал ночную тишину. Аяка вздрогнула, и это неловкое движение вдруг стёрло невидимую грань между ними. Их лбы соприкоснулись, и мир сузился до этого единственного, жгучего прикосновения. Тома замер, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие. Его пальцы медленно скользнули в её волосы, запутываясь в шёлковых прядях. –Скажи "стоп",– прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность.–И я... Но Аяка уже потянулась к нему, закрывая глаза. Первое прикосновение губ парня к её щекам было лёгким, как падение лепестка сакуры – неуверенным, почти нереальным. Потом мир перевернулся, когда его руки обхватили её талию, прижимая так близко, что через тонкий шёлк кимоно она почувствовала каждый мускул его тела. Где-то в глубине сознания Аяка понимала, что завтра ей придётся жалеть об этой слабости. Но сейчас, в этом лунном свете, среди шепота бамбука и тёплого дыхания Тома, она позволила себе просто... чувствовать. Утро пришло с мягким светом, пробивающимся сквозь окна. Аяка проснулась с ощущением странной пустоты – подушка рядом сохранила едва уловимый отпечаток, но место уже остыло. Только лёгкий запах дерева отоги напоминал о том, что ночь не была сном. Она медленно поднялась, поправляя смятое кимоно. В горле стоял ком, но слёз больше не было – лишь тихая, почти привычная тяжесть под рёбрами. Во дворе имения Тома уже подметал опавшие листья деревьев, его движения были чёткими и спокойными, будто ничего не случилось. Услышав её шаги, он лишь кивнул, как делал это сотни раз раньше: –Доброе утро, Аяка. Его голос звучал ровно, почти обыденно. Только тень в глубине рубиновых глаз выдавала, что он тоже помнит. Помнит, как её пальцы впивались в его одежду, как их дыхание смешалось в тёмной комнате... –Доброе утро,– ответила она, беря метлу, чтобы помочь убрать опавшие листья у ступенек. Так начался их день – обычный, как всегда. Они работали рядом, иногда перебрасываясь деловыми фразами. Но иногда: –Подожди,– Тома вдруг протягивал ей чашку чая, и их пальцы случайно соприкасались. На миг в воздухе повисало напряжение, и оба поспешно отводили взгляд. Или: –Смотри,– Аяка указывала на первый осенний клён, тронутый багрянцем. Поворачиваясь, она заставала его взгляд на себе – тёплый и глубокий, как тогда ночью. Но стоило ей это заметить, как он тут же отворачивался, делая вид, что рассматривает облака. К вечеру, когда солнце клонилось к горам, они сидели на веранде, слушая, как ветер играет в ветвях юмэмиру. Между ними лежала та самая невидимая грань – тонкая, как лепесток, но прочная, как сталь. –Завтра, наверное, будет дождь,– произнёс Тома, глядя на темнеющее небо. –Да,– согласилась Аяка, обнимая колени. Они больше ничего не сказали. Но когда она встала, чтобы уйти, его рука на миг задержалась на её рукаве – лёгкое, почти невесомое прикосновение. Аяка не обернулась. Но и не отстранилась. И в этом молчаливом согласии было больше понимания, чем в тысячах сказанных слов.