Часть 6. Так с песней песнь сходилась, как в бою

      Внутреннее убежище снова поднялось — теперь, когда он отыскал путь к тайным чертогам своей души, впереди забрезжил небольшой проблеск надежды, словно маяк над вечным туманным морем. Но свет его был отныне красен, а не бел — ибо надежда эта была не для него, а лишь выросла из его крови.       Внезапно едкий дым наполнил его грудь, и безжалостная жестокость настоящего настигла его сполна. Глашатай Саурона резко дернул его за волосы, заставив распахнуть глаза и мутным невидящим взором посмотреть на своего мучителя. Но даже сейчас его взгляд остался спокоен и холоден, хотя у него едва хватало сил, чтобы не смежить веки вновь и не провалиться в блаженное забытье, а огонь, принесенный мужчиной, мучительно резал глаза. Их взгляды и воли скрестились, и спустя долгую минуту, Глашатый отвел свой, правда на скулу в тот же миг обрушился удар тяжелой руки.       Тюремщика одолевала мучительная ярость — человек, который должен быть сломлен, сломлен уже много раз, окончательно и безвозвратно, который должен умолять открыть все свои тайны, до сих пор осмеливался смотреть ему в глаза. Смотреть настойчиво и грозно, так, будто он сам, первая рука Саурона Великого, был на допросе. Он издал гневный рык, сравнимый с хищным зверем, и глянул на пленника, чья голова снова безвольно повисла.       Он сделал жест рукой, и из темноты выступили четыре орка. Арагорн не удостоил их вниманием. Он старался не думать, какую боль они собираются причинить ему теперь. Он знал лишь, что в этом кругу не будет никакой передышки или снисхождения — и это все, что ему нужно было знать. И, прежде чем пытка началась, в голову вдруг скользнула мысль об Аргонате. Величественных королях древности в полном блеске славы, хранивших границы Гондора веками, неуязвимых перед временем и стихией. Он хотел бы быть таким, как они. Суровым. Несгибаемым. Выше и сильнее разрушения и забвения…       Грубые руки схватили его за лодыжки и намертво приковали их к полу такими же острыми оковами, как и те, что ранили его запястья. Арагорн не сопротивлялся. Он собирался потратить ту драгоценную каплю сил, что у него остались, на что-то более важное.       По началу казалось, что цепи ослабли, но это было лишь уловкой — после их натянули так сильно, что он закричал. Железные обручи браслетов голодными пастями впились в его кисти и икры, а подживающие раны открылись вновь. Он чувствовал, как смещаются сломанные ребра.       Глашатай Саурона стоял неподвижно, с ухмылкой наблюдая, как орки затягиваю цепи, как дрожит и корчится измученное тело, как мужчина стискивает зубы в нахлынувшей нестерпимой боли. О, он мог бы смотреть на это часами. И все же, спустя несколько минут, он приблизился и спросил:       — Так что, теперь ты расскажешь мне? Есть еще многое, что мы можем прибавить.       Арагорн поднял голову, и в одном его взгляде читался решительный ответ. Мучитель отступил:       — Как пожелаешь, — прошипел он.       Арагорн закричал. Он чувствовал, как выворачиваются плечи, как смещаются кости, как рвется его плоть. Как же больно! Теперь каждый тяжелый вдох сопровождался низким стоном сквозь стиснутые зубы. Долго и мучительно шло время. Но вот перед его размытым взором вновь предстало бледное лицо, и оно снова спрашивало, грозило, выискивало ответы, обещая избавление…       Но Арагорн знал: для него нет избавления. Теперь каждый миг будет наполнен страданием, каждая минута до его смерти будет полна боли и скорби. До его смерти… впрочем Темный Властелин ведал многое, что отсрочило бы его дорогу в страну теней. И это было благом — Фродо требовалось время. Так он пытался убедить себя, и нельзя было сомневаться в грядущем, и в ответе:       — Никогда, — он шептал едва слышно, задыхаясь от нестерпимой муки.       И он кричал. Теперь этого было много, слишком много. Страдание достигло таких необычайных, древних глубин, что он и не мог помыслить раньше. И все же он был здесь, пока его кости дробились, а плоть выворачивалась в железных оковах, пока его плечи скручивались, а жилы рвались под неумолимым напором цепей. Он кричал… пока свет перед глазами не померк окончательно.       Глашатай был там. Он смотрел на пытку то с яростью, ведь он не мог сломать этого мужчину, то с искаженным извращенным очарованием. Он должен был заставить его заговорить раньше, чем отпустит в объятья смерти. И это было нелегким делом. Но черный Нуменорец не страшился трудностей. Пусть человеческое тело слабо и не может вынести такой боли — и все же, он не даст ему отдыха.       Он приказал оркам принести пригоршню черного дерева. Те вышли и вернулись с охапками тонких гибких веток, которые затем сложили в небольшой костерок у ног беспамятного пленника. Глашатай поднес свой факел. Пламя тут же занялось, разгорелось темным болезненным огнем. Плотный едкий дым поднимался к лицу безучастного ко всему Арагорна.       Он закашлялся, всю его грудь словно пронзили острые кинжалы. Смрад и копоть вырвали его из небытия, заставив почувствовать каждую каплю и долю боли в его измученном теле, которое молило об освобождении. Он застонал и распахнул глаза.       Каждый миг теперь вырисовывался с ужасающей жестокой четкостью. Он больше не мог уйти в себя, выскользнуть из клетки собственного тела. О нет, он был оставлен всеми — и своими мучителями, и своими союзниками. Оставлен, чтобы сполна выпить приставленную к его устам чашу боли.       И он заплакал, слезы побежали по его запачканным исхудавшим щекам. Дышать становилось все труднее, его грудь молила о глотке свежего ветра взамен этому удушливому мареву. Жар огня опалял кожу, делая жажду нестерпимой. Его горло пересохло, а губы потрескались, он чувствовал, будто это жидкий металл течет в его венах вместо крови. Отец…       Он глянул на темный огонь, и на мгновение ведение изменилось — он снова был в Ривенделле, перед очагом Каминного зала. Воздух полнился песней — сладкой, и одновременно тоскливой, какими бывают только песни эльфов. Он чувствовал мягкое прикосновение своего названного отца к щеке. Он был юн. Он был Эстелем.       Следующий тяжелый вдох вернул его обратно, ведение рухнуло — он снова был в Барад Дуре, в Мордоре, стране мрака, а его тело терзала черная боль. Он не знал, как долго — время здесь тянулось медленно и каждая секунда казалась годом. И ничего не могло его отвлечь. Огонь был грязен и зол, не то что вечногорящее пламя в Ривенделле. Но все же, он по прежнему был Эстелем. И в буре страданий, в самом сердце зла и мрака, снедаемый лихорадкой и невыразимой мукой, он запел.       Ни звука не вырвалось из его горла, он отчаянно нуждался в каждом глотке чахлого дымного воздуха. Он пел в своем разуме, и древние эльфийские слова сами приходили на ум, и мелодия вырастала из далеких воспоминаний, навеянных Каминным залом:       A Elbereth Gilthoniel,       silivren penna míriel       o menel aglar elenath!       Na-chared palan-díriel       o galadhremmin ennorath,       Fanuilos, le linnathon       nef aear, sí nef aearon! [1]       О Элберет! Что-то невыразимо прекрасное до сих пор было в этих словах, хотя он и позабыл, что именно. Звезды блуждали по бархатному ночному небосклону, а деревья Лотлориена были высоки и прекрасны, и не увядали на них листья, а лишь покрывались золотом. Стройными и гордыми вздымались шпили Минас Тирит, крепости морских королей, блестящей серебром в наступающем мраке.       Никогда уже не увидеть ему этого вновь, но если свет все же победит — другие разделят сладость этих чудес. Под конец песни он замешкался, и страдание чуть было вновь не одолело его, но здесь он начал другую песню — балладу о Лютиэнь. И она заполнила не только его разум, но и согрела сердце. Это под ее звуки он повстречал, давно, когда-то в другом мире, свою Арвен под белыми березами садов Элронда. Повстречал и принял за видение из своей песни. Он помнил ее глаза, сияющие звездами, словно небо над холмом Керин Амрот. Теперь она должна уйти на Запад, унести их любовь в Неувядающие земли и сохранить память… Арвен vanimelda, namárië!       Потом он вспомнил балладу об Эарендиле, ту самую, с которой просил помочь его Бильбо. Как давно это было теперь. Он вдруг подумал о звезде его древнего предка, что плывет теперь по небесам, взирая на затененное Средиземье. Предвидел ли Эарендил его страдания? Знал ли он, что последний из его смертных потомков окончит свою жизнь в одиночестве и мраке Темной крепости? Не было звезды, что светила бы в Мордоре… Арагорн вдруг припомнил, как он настаивал, чтобы Бильбо упомянул зеленый камень на груди морехода в своей поэме. Тот самый, что дала ему Галадриэль. Эллесар Эльфинит. Имя, предсказанное ему, да только не суждено теперь его носить. Зеленый камень даже в мыслях разгонял тени, и те бледнели и угасали.       Так провел он многие часы, заставляя забыть свое тело о непереносимых страданиях, об жарком огне и едком дыме. Песня струилась в его мыслях, и только рваное дыхание и беззвучные стоны могли выдать, что он все еще жив. Многие часы прошли и канули в ничто, но для него сменялись эпохи, когда старинные легенды, над которыми время было невластно, оживали в стенах черной темницы Барад Дура.