Часть 7. И вот вся мощь светлейших чар влилась в его напев, как щедрый дар

      Быть может в Западной Стране       Теперь цветет весна,       Поют ручьи, и в вышине       Трель зяблика слышна       Он не знал, как пришли в его разум эти строки… были ли они рождены самим воздухом, хоть здесь и он пропитан ядом? Арагорн не припоминал такой баллады, но теперь во все его мысли и воспоминания примешивалась боль, рождая неестественный грезы.       А ночь роняет звездный звон,       И чистый небосклон       Алмазной россыпью вплетен       В убор полночных крон…       Песня вновь унесла его на своих волнах, подальше от Мордора, в Западные земли, где тень не касается звезд, и те ярко блестят меж шумящих крон деревьев в садах Элронда. Ривенделл… Благословенная долина, подарившая ему сокровище, дороже которого не было в мире…

***

      Эльфийская дева мирно спала, и черные ее локоны разметались по подушке, а руки покойно лежали на простынях. Нежный сладкий аромат был разлит в ночном воздухе. Легкая улыбка таилась в уголках ее губ, словно ее ночные видения наполняли светлые образы прошлого.       Но тут ее дыхание сбилось и смешалось, а прекрасные брови перечеркнула складка. Она протянула руку, силясь достичь кого-то в своем сне, высокий лоб покрылся испариной.       Арвен очнулась с криком на устах. И крик этот, полный отчаяния и горечи, какую редко слышали в этом мирном доме, пронесся по стенам. Она села на постели, все еще дрожа и задыхаясь, ее невидящий взгляд замутился слезами. Тонкой рукой очертила она в воздухе жест, словно бы пытаясь утешить того, кто сейчас был в лигах отсюда.       И тогда, словно из невообразимой дали, пришло ее имя — Арвен! — но она не поддалась зову, ибо голос не принадлежал ему. Сильные руки обхватили ее — но и объятья были не его. Видение спало и она снова оказалась в своей комнате, в последнем Домашнем Приюте к востоку от моря. Она судорожно вздохнула.       — Отец! — позвала она коснеющим языком. — Отец, ему больно… — она вновь не могла сдержать своих слез. — Он умирает, отец…       Она плакала в мягких утешающих объятиях, забыв обо всем, а владыка Элронд сидел, склонив голову и сомкнув глаза, словно от сильной боли. Он знал, о ком говорит его дочь.       О надежде.

***

      Арагорн остался один. Один в темноте и бесконечной муке. Здесь он пел, и песня струилась серебряными нитями, превращавшимися в тонкую раму окна, за которым блестели звезды.       Мой путь угас в Стране Теней,       Но знаю: с давних пор       Внезапно он ощутил нежнейшее прикосновение к своему лицу, какое оставляют бледные лепестки Эланора. Так чувствуется глоток родниковой воды в изнуряющем жаре пустыне. В этот миг страдание стерлось с его лица, а в уголках губ поселилась тень улыбки.       Превыше черных крепостей,       Превыше черных гор       Здесь был кто-то еще. Чья-то черная воля пыталась вырвать у него это драгоценное прикосновение, и, напрягая все оставшиеся силы, он попытался не пустить ее, отрезать внешние присутствие.       Лучится свет, бессмертен край       Злые голоса звали его, ругаясь, крича, взвиваясь все выше. Один из них приблизился, и холодный яд в нем опалил кожу. Он не различал слов, но запомнил два, которые повторялись чаще остальных — где и кольцо. Скажи, где же, скажи, кольцо, нам нужно кольцо… кольцо…       Цветущий по весне,       Новый удар обрушился на его щеку там, где за мгновение до этого чудился ему эльфийский цветок — грубая стальная перчатка вместо тончайшего лепестка. Он застонал, но не из-за боли — что была эта боль в бескрайнем море мучений. Но пощечина привела его в чувство и весь окружающий мрак вернулся вновь.       Между спекшихся губ сунули что-то твердое, словно бутылочное горлышко. На мгновение мелькнула надежда, что это вода — холодная вода, какая плескается у ног в небольшом водопадике, падает с небес и заставляет молодую листву трепетать, сгодилась бы даже грязная мутная лужа, чтобы успокоить его иссушенное саднящее горло…       И я… не говорю… «прощай»…       Но это, конечно, не было водой. Жидкость имела привкус крови, и жгла рот огнем. Он попытался сплюнуть, но тяжелая рука стиснула его челюсть и склонила голову. Огонь затопил его тело. Он чувствовал, что силы и зрение возвращаются к нему, но не было в том радости, ведь следом вернулась и боль.       Ни… солнцу…       Арагорн поднял взгляд на своего мучителя. Теперь он знал каждую черту этого ненавистного лика. И не было в нем ничего, кроме обещания бóльших страданий.       ни звезде…       Лицо предлагало, лицо молило, лицо соблазняло отдыхом. Передышкой. И все же он ненавидел его. Глашатай спросил вновь, и опять не получил никакого ответа.       Он закричал, ибо орки снова растянули цепи, еще сильнее, чем прежде, хоть и казалось, что это невозможно. Тут он вдруг отчетливо понял, что ему не пережить следующего раза. Мимолетная мысль об освобождении скользнула в его душе, пока все остальное кричало в муке.       Но, нет, конечно же Глашай не был дураком, и видел то же самое. Так что следующего раза не было. Орки больше не прикасались к кандалам. Его оставили так, на краю подступающего беспамятства и всепроникающей боли. Песен не осталось больше, впрочем как и удушающего дыма Черного дерева. Сколько боли мог вынести смертный? Арагорн не знал, но страшился ответа.       Черный нуменорец был в ярости. Никто и никогда не осмеливалась сопротивляться ему так. Его Владыку начало одолевать нетерпение. Он жаждал ответов. Черные глаза опасно сузились, и не отрывая взгляда от дрожащего пленника, он вынул из ножен свой меч. Арагорн приоткрыл веки, и хотя от былого грозного взгляда ничего не осталось, Глашатай с радостью бы всадил клинок по гарду промеж этих стальных глаз. Но его Хозяин был бы недоволен.       Нет, он не прервет жизнь этого человека, он знал, что сейчас это было бы милосердным даром. Нет, никакой пощады наследнику Исильдура. Он сунул меч в черный огонь, в самый жар, и замер. Кажется, мужчина в цепях его понял, ведь глаза того в ужасе расширились, это немного развеселило Глашатого. И все же он не дернулся.       Он подождал, пока металл не стал ярко красным… и еще немного. Арагорн против своей воли завороженно смотрел, как нагревается меч, и дрожал в ожидании предстоящего испытания. Он не мог и представить себе большей боли, и все же знал, что она есть, и она придет, сейчас. Соблазн уйти опять прокрался в его душу и завладел им, но он вновь представил себе образ Фродо. Что, если ему нужно больше времени?       Нет, время не пришло. Он не совершит ту же ошибку во второй раз. И все же он не смог сдержать жалкого хныканья, пока раскаленный жестокий клинок приближался к его оголенной коже… медленно… очень медленно. Он чувствовал исходящих жар, который постепенно становился нестерпимым. Арагорн крепко зажмурился и сжал зубы.       Боль поглотила все его существо. Он закричал каким-то звериным, идущим из самой глубины смертного тела криком, хотя казалось, что у него уже не осталось сил, чтобы вымолвить хоть слово. Взгляд тоже стал совершенно диким. Пахну́ло паленой плотью. А меч продолжал прижиматься к коже, обжигая, кусая, вонзаясь в плоть.       Наконец его отдернули, одним резким, но невыносимо долгим движением, и сгоревшая кожа осталась на горячем лезвии, а под ним теперь зияла глубокая открытая рана. Он закричал снова, глубоко и резко дыша. Он чувствовал заполошный стук своего сердца, отдающийся набатом в висках. Мир вокруг потерял формы и четкость, остался лишь блеск металла в огненных всполохах.       Он видел, что это свечение вновь приблизилось. Теперь он плакал открыто и не стыдился собственных слез — какой в том был прок? В своих мыслях он звал отца и мать, но больше не было светлых образов, чтобы защитить его. Он был один, обнаженный перед сердцем тьмы и злым огнем.       Металл коснулся его груди, твердо нажал, и он задохнулся. Тело больше не слушалось и не подчинялось ему, и весь мир, все его существо обернулось чистой и сияющей болью, в которой больше не было ни оттенков, ни границ. Она накатывала волнами, словно великое море, с каждым прикосновением ужасного меча, и каждая волна длилась не меньше целой эпохи.       Арагорн потерял счет времени, он не знал, сколько ран оставил на нем проклятый клинок. Теперь он не мог кричать — силы и вправду оставляли его, лишь безмолвные стоны были свидетелями продолжающейся пытки.       Грязная склянка вновь оказалась меж его губ. Кровь и огонь опять заполнили его рот, снова пробежали по венам, рождая новые силы, но и новую муку.       Момент настал. Они не сломают тебя.       Он решился.       И в этот момент все кончилось. Оковы внезапно раскрылись, и он рухнул на черные камни. Удивление затопило его на миг, прежде чем боль от падения завладела им. Последнее, что он помнил — это грубые руки, поднимающие и тащащие его куда-то. А потом весь мир затопила темнота.