Глава 8. Я не позволю Белому Городу пасть

Глашатай Саурона вновь наблюдал, как его пленник безвольно повис в цепях. Никто и никогда на его памяти не сопротивлялся так, как этот человек. Черный нуменорец гадал, что за силы помогают ему держаться все эти дни изнуряющей боли. О, если бы у него было больше времени! Он был уверен, что заставит его заговорить. Если только прежде не убьет… Но Темный Властелин требовал ответов, и требовал немедленно. Теперь оставалось лишь последнее… Грубая сила выдернула Арагорна из забытья. Ослепляющая боль и чувство ужаса захватили его, его тело словно бросили в пылающий злой огонь и оставили гореть в нем. Раздался последний крик — еле слышный, дрожащий — и он стоил всех сил, что были в нем. Больше он не шевелился и не видел мира перед собой. Теперь он был распростерт высоко на скалистых камнях башенной стены, прикованный за правую руку. Изувеченное запястье было заковано в единственный железный браслет и неестественно вывернуто, но теперь он уже не знал боли, ведь все немыслимые страдания сплелись и сложились в одно необъятное. И все же мучения его тела были ничем по сравнению с грубым натиском чужой воли, чужого черного желания. Он чувствовал его и раньше — в Видящем камне Ортханка, и тогда, в полете, в когтях безымянной твари Назгула. Его охватило отчаяние, ведь он понял, что теперь обнажен и беззащитен перед Оком. Он видел его огонь — ревущие языки пламени, окружавшие саму Пустоту, что погружала разум и душу в свои мрачные грезы. Теперь не существовало ничего иного: только он и Око. И оно искало Кольцо, рыскало в его мыслях яростно и страстно, сжигая все на пути своим пылающим взором. Арагорн задохнулся. Он пытался сопротивляться. Он делал это раньше — ему ведь удалось вырвать Камень Ортханка из-под власти Его воли. Но не теперь. Сил больше не было. Слабо, очень слабо проскользнуло воспоминание, что он хотел сделать что-то еще. Уйти. Уйти прочь, пока Он не узнал. Но мысли покинули его, ибо его разум горел. И горело его тело. И горела его душа. Только огонь и боль — и не было ничего иного в этом чернеющем мире. Сейчас… Время пришло… Он почувствовал, как дух его покидает тело, и посмотрел вверх в ожидании звездного света… Ничего не произошло. Жестоким ударом чужой воли он был пригвождан к месту, возвращен в стены тюрьмы своего смертного облика. Здесь не было света, лишь сила Саурона, не позволившая ему вырваться из этой темницы. Слабый стон опалил его губы, и в нем были все отчаяние и горечь этого мира теперь, в самом его конце.

***

Заметно светлело. Вдруг Сэма охватило неведомое дотоле чувство, настойчивый зов словно окликнул его: «Скорее, скорее, не то будет поздно!» Он превозмог себя и встал. Фродо как будто тоже услышал зов и с трудом поднялся на колени. — Я поползу, Сэм, — произнес он, задыхаясь. Фут за футом, как маленькие серые букашки, они достигли тропы. То, что снизу казалось тропой, на деле было широкой, вымощенной плотно утрамбованным щебнем и пеплом дорогой. Фродо выбрался на нее, а потом, словно подчиняясь какому-то приказу, медленно обратился лицом на восток. Вдали плотной завесой висел мрак, но в этот миг порыв ветра из внешнего мира раздвинул тучи, и Фродо увидел черные — чернее мордорской ночи — острые шпили и железный венец самой верхней из башен Барад Дура. Только на мгновение показалась она, а потом, словно из какого-то окна в неизмеримой вышине, ударила на север красная молния — блеск всевидящего Ока. Тучи снова сомкнулись, и страшное видение исчезло. Око отвернулось. В мимолетном видении Фродо узрел фигуру, заслонявшую его от страшного взгляда. То был человек, закованный в цепи и покрытый многими ранами. Спутанные темные волосы закрывали его лицо, он был необычайно бледен, словно призрак древних королей прошлого, затонувшего Нуменора. Боль и страдания въелись в его изможденные черты, а запавшие глаза остекленели, будто бы он вел какую-то глубокую внутреннюю борьбу. Фродо ощутил на себе взгляд этих серебристых глаз и вдруг услышал немую мольбу. Пожалуйста, ты должен идти. — Странник, — прошептал Фродо.

***

Фродо… Арагорн почувствовал чужое присутствие там, где он пытался скрыть свой бесценный секрет… и был бессилен перед ужасной черной волей. Фродо… Он увидел полурослика, карабкающегося по склону темной горы. И он узрел кольцо, что было словно огненное колесо на его груди. Фродо… Так близко к цели, и все же так невыносимо далеко, ведь каждая секунда борьбы казалась долгой, словно сменяющиеся эпохи. Пожалуйста, ты должен идти. И я должен. Арагорн должен был выиграть для него драгоценное время, сопротивляться до самого конца. Без надежды, лишь с опустошительным отчаянием, он потянулся за последними крохами сил, что у него остались. И, внезапно, там, где его коснулся мягкий взгляд полурослика, он обнаружил Эстель. Небольшой огонек надежды, все еще горевший где-то глубоко внутри. Путь к нему теперь был потерян в боли и едком дыму, и все же он до сих пор был там, окруженный злым пламенем. Это последнее, что оставалось нетронутым среди тления и разрушения мира. Здесь я умру. С этой мыслью он нырнул в самую бездну черной пустоты Ока. И вновь увидел все слои мира, и Песню, скрепляющую материю, и ноты, кружащие словно нити, и разрыв Пустоты там, где горел сауронов Глаз. Здесь, на последнем пороге перед тьмой, Арагорн, сын Араторна, услышал первозданную музыку Айнур, и овладел ей. Он взял свои собственные звуки и сплел из них высокие стены, хранящие секрет двух маленьких хоббитов и всю судьбу Средиземья. Его песня обратилась в крепость: взметнулся белый город с высокой гордой башней, отливающей жемчугом и серебром, и семью крепостными стенами. Минас Тирит… Белый город, Крепость Рубежа, последний оплот перед тьмой с Востока. Волны пламени разбивались о его стены. Все вокруг горело, но Город оставался нетронутым, словно его хранила сама воля наследника Исильдура. Две песни схлестнулись, и темная обратилась тараном, тяжелым и смертоносным, и грозно ударила в ворота первого яруса. Но Арагорн заглянул в себя, и отыскал древнюю балладу — о стойкости, мужестве воинов людей и храбрости эльфийских королей, о его предках и героях былого, об их победах и поражениях. По зову этой памяти он черпал силу, которой более не осталось в изломанном теле. И из образов прошлого восстал Финрод Фелагунг, и появился у ворот, и голосом Арагорна запел. Звучала песня лиходейских чар, Пронзая и срывая все покровы, Сзывая всех, к предательству готовых. Но Финрод встал и вопреки судьбе О стойкости запел и о борьбе, О силе, что сражает силы зла, Хранимых тайнах, коим нет числа, О вере, о свободе, о спасенье. Об измененье и пребраженье. Узилищах, что двери распахнут. Цепях разбитых, что, звеня, падут. Так с песней песнь сходилась, как в бою, И Фелагунд, слабея, пел свою, И вот вся мощь эльфийских светлых чар Влилась в его напев, как щедрый дар, И птичий щебет услыхали все Над Наргофрондом в утренней росе. Дышало тяжко Море вдалеке, На грани Круга Мира, на песке. Песке жемчужном у далеких скал. Что свет Дерев когда-то озарял. Но Саурон тоже припомнил древнюю легенду об эльфийском короле и море пламени загудело и потемнело, словно свежая кровь. И вдруг, сгустившись, заклубилась мгла Над Валинором, там, где кровь текла, У брега Моря, у белейших врат, Где острый меч на брата поднял брат, И нолдоры, озлобясь, увели Добытые резнею корабли. И свет погас. И ветер застонал. И волк завыл. И ворон закричал. Сковал заливы тяжкий грохот льда. Несчастный раб в темнице зарыдал. Гром раскатился, полыхнул огонь — И рухнул Финрод, чарами сражен. Ворота треснули, и Арагорн почувствовал удар, словно что-то надломилось и в его собственном духе. Пламя заполнило первый круг, и стены его души задрожали, но выстояли. Перед тараном вставали вторые ворота. Их охраняли Гил-Гэлад и Элендил в своем Последнем союзе: блестящее копье и могучий меч, плечом к плечу они стояли против наступающей тьмы, и лица их были полны решимости. Глаза Элендила были цвета грозового неба, а Гил-Гэлада — голубы, словно Великое море. Как взгляды самого Арагорна и Леголаса, эльфийского принца. Тьма заколебалась и отступила перед их твердым взором. Саурон помнил… Но потом мрак обратился высокой черной фигурой, и обрушил свою смертоносную палицу. Они пали вместе, две светлых фигуры меж струйками пламени, двое братьев по оружию на пороге конца времен. Они сражались слаженно и грациозно, так, словно понимали друг друга без слов. Когда один отступал — другой был рядом и отводил смертельны удар. Когда один на миг терялся перед ужасающей силой, другой был тут же, чтобы вернуть его дух. Но увы! Они были измождены и покрыты многими ранами. Вместе они боролись до конца и еще немного после. И пали. Нарсиль раскололся. Их глаза встретились в последний миг, а потом кровь — и человеческая, и эльфийская, без разбору — впиталась в землю. Вторые ворота затрещали под ударами булавы, пламя заполнило ярус, резвясь и беснуясь. Древние легенды погибли, выжженые грязным огнем. Эхо боли прокатилось по Белому Городу. Но в ответ на этот крик поднялся другой — боевой, ведь на пути пламени вставали третьи ворота. Клич был многоголосым, ибо Следопыты охраняли их. Они не дрогнули перед наступающей тьмой, как прежде, не сомневаясь, хранили малые народы от слуг Врага в безвестной глуши. Не дрогнули так же, как и последовали Путями мертвых, ведомые любовью и почтениям к своему Капитану. Не дрогнули как в тот день, когда над Пелленорскими полями не взошло солнце. Их вел Хальбарад, и знамя с Белым Древом реяло над головами отряда. В едином порыве Следопыты обнажили свои клинки, готовые к бою. Они сражались так умело, как могут только опытные воины, прожившие долгую жизнь в лишениях; потомки Нуменора, в чьих жилах все еще текла кровь королей из-за моря. До конца они сопротивлялись тьме. И все же им было не устоять перед могучей силой. Они умирали один за другим, покрыв себя славой. И с каждым павшим Арагорн чувствовал прилив отчаяния, потому что каждого он знал по имени, каждый был его другом и родичем, и он был их предводителем. В конце концов, перед дверьми остался один лишь Хальбарад, твердо сжимая меч, и глаза его горели яростным пламенем. «Элендил», крикнул он, и ринулся на стену мрака. На миг все замерло, а после Хальбарад упал на колени, и кровь быстро текла из широкой раны на груди. — Мне жаль, мой лорд… — прохрипел он, и его глаза остекленели. — Нет, — закричал Арагорн, и в возгласе сквозило отчаяние, потому что третий ярус тоже был захвачен. Воспоминания сгорели, у него больше не было родичей. Две фигуры выступили вперед. Мужчина, высокий и широкоплечий, его глаза напоминали глубины штормового моря, он смотрел на женщину в лазурных одеждах, с лицом прекрасным и нежным. Вместе, рука в руке, они встали перед воротами. Мать… Отец… Странная мощь была заключена в их облике, и тьма остановилась, словно вода, удерживаемая в запруженных берегах. Это была сила семейных уз, сила материнской защиты. Тьма разделилась и приняла новую форму: теперь это были орки. Араторн поднял свой меч, прикрывая Гилраэнь. Дюжина поверженных врагов лежала теперь в пыли у его ног. Но их было слишком много. «Сбереги нашего сына…» такими были последние слова Араторна своей жене. Она с честью приняла их, преисполненная решимости выполнить последнее желание мужа, но… вокруг больше не было орков, только тени струились по камням. Они окружили ее, тесня все сильнее, и ее голова склонилась в отчаянии, она медленно увяла, словно цветок без солнечного света. Так умерла память о Гилраэнь у четвертых врат, и те больше не могли сдержать огонь и морок. Нет! Горестный всхлип потряс белые стены. У Арагорна больше не было родителей, и память о них развеялась на четвертой ступени песенной крепости. Однако, все еще были те, кого он называл семьей не по праву рождения, а по духу и узам дружбы. Они встали перед пятым кругом: высокий король эльфов с глазами, сверкавшими, словно майский вечер, и двумя темноволосыми близнецами, эльфийскими принцами. Ada! Gwadur nîn! Его эльфийская семья приняла его, ребенка младшего народа, как равного себе. Они вырастили его в любви, приняв боль его смертной доли. Они были теми, кто развеял кошмары его детства и юности. И они дали ему имя Эстель. Теперь мрачные сны обрели форму, а они стояли, высокие и гордые, готовые отразить любую опасность. Элладан и Элрохир натянули свои луки. Арагорн выучил их движения наизусть: так часто он видел, как те поражают цель. Руки Элронда сжимали рукоять клинка. Его руки… руки целителя. Они часто касались Арагорна, врачуя его раны, унося болезнь и усталость. Они смывали боль и дарили облегчение. Отец… Арагорн звал его в самые темные часы своих мучений, он так надеялся вновь почувствовать его прикосновения. Но увы, Элронда здесь не было, и некому было унять боль, его касались лишь грубые пальцы его мучителей. Теперь ожившая память Арагорна стояла перед вратами пятого яруса, но он чувствовал, будто Элронд и в самом деле здесь, и это придавало сил. Но даже у него и его сыновей не было более могущества справиться с Темным Властелином. Арагорн увидел, как они были убиты Его рукой, и сердце его упало. Они умерли с единственным словом на губах: Эстель… А после пятые ворота скрипнули и раскрылись, и пламя заполнило еще часть его души, и не было больше его семьи. И все же, были еще связи, что укрепляли его волю. С тобой мой меч… …и мой лук… …и моя секира. Мистер Фродо никуда не пойдет без меня! Узы братства. Братства и преданности перед лицом огней Мордора. Они стояли перед шестыми воротами. Гэндальф был здесь. Митрандир… Его мудрый друг и советчик, внешне старик, любитель трубочного зелья и низкорослого народца, с добрым смехом и искрой в глаза, и все же, он был могущественным Майа. Это его трудами и заботами Средиземье сопротивлялось Саурону так долго. Гэндальф Серый, что упал в пропасть на мосте Казад-Дума, чтобы вернуться в этот мир преображенным, Белым, владеющим тайным пламенем Анора. Гэндальф, Митрандир, Торкун, Олорин… друг. Леголас и Гимли стояли рука об руку: секира и лук, лист и камень. Их подлинная дружба была настоящей редкостью в эти темные времена. Здесь был Боромир, гордый сын Гондора, сильный и доблестный. Здесь были и хоббиты, малый народец, творящий великие дела на удивление Мудрых. Мерри и Пиппин улыбались. Несмотря на тьму и тени, их лица оставались ясными. Фродо и Сэма не было, ведь они и являлись той тайной, что Арагорн пытался сохранить, черпая силу из памяти о своих спутниках. Темнота окружила их, еще более непроглядная, чем тень и пламя Балрога. Они остались вместе, сражаясь бок о бок, защищая друг друга. Гимли и Леголас считали свои удары, даже если множились лишь их собственные раны. Они встретили смерть, но разделили ее рядом с друзьями. Хоббиты пали первыми, и сердце Арагорна захлестнула горечь, когда он увидел, как свет меркнет в их глазах. Они не должны были сражаться в этой войне… не должны быть здесь. Их место в Шире, распивающими эль в Зеленом Драконе или поедающими грибы на второй завтрак… Следующим не выдержал Боромир, пораженный многими стрелами с черными наконечниками, приняв его как своего Короля на последнем вздохе. Арагорн вновь пообещал ему то, что произнес однажды: Я не позволю Белому Городу пасть… Но увы! Он уже разрушался, ведь у Арагорна недоставало силы сопротивляться Темному Властелину, чтобы уберечь память о своих товарищах. Гэндальф единственным остался у ворот, и из руки его лился яркий свет. Ты не пройдешь! Свет залил крепость, и на мгновение показалось, что тьма померкла и отступила. Ты не пройдешь! Лучи исходили от фигуры мага, и все же тень собралась, сгустилась и бросилась на светлый образ. Только миг они боролись друг с другом, а затем луч угас, и пламя объяло шестой ярус, узы братства распались. Теперь лишь одно соединяло его с миром. Величайшая драгоценность, самая сладостная и заветная мечта, что не раз вела его через бездорожье, когда казалось, что путь безвозвратно утерян. Его путеводная звезда. Арвен Ундомиэль стояла перед последними вратами, как бриллиант в короне сумерек, как юная песня между листьями меллорнов. Ее взгляд лучился любовью, и сила этого чувства сдерживала тьму… Арвен, vanimelda… — Ты сказала, что отдашь себя мне, отказавшись от бессмертия своего народа. — Я хочу этого и теперь. Лучше я проживу одну смертную жизнь с тобой, чем проведу все эпохи мира в одиночестве. Я выбираю удел смертный. — Я не могу принять это. — Мое право отдавать это кому я захочу… как и мое сердце. О моя Вечерняя звезда, ты отдала все, что имела, а мне нечего предложить взамен… Моя жизнь оборвется здесь и мы не свидимся снова. Как бы я был рад знать, что в Неувядающих землях ты нашла покой и вновь счастлива… Как бы я хотел, чтобы ты узрела Средиземье без тени, и твое белое знамя развевалось высоко над башней Эктелиона. И все же твоя любовь дает мне надежду, что однажды ты увидишь мир, очищенный от зла, даже если меня не будет рядом, чтобы показать тебе, как прекрасен рассвет над Миндоуином. Благодарю тебя, что ты была моей до конца. Жаль мне покидать тебя в отчаянии… Глаза Арвен сияли любовью, и злое пламя таяло перед ее взором. Оно пенилось и ревело, раз за разом будто бы натыкаясь на невидимую стену. Снова и снова море огня накатывало на сияющую фигуру, и с каждым разом оно подбиралось все ближе. В конце концов стена рухнула, и языки пламени свободно потекли по камням. Она долго стояла, неподвижная и прекрасная, окруженная бушующим пожаром. Словно алмазный цветок была она, королевна древности, глаза ее горели, как летние звезды в сумерках. А потом пламя опять нахлынуло, и ее не стало. Так пали седьмые ворота, и город заполнил крик, который не слышало ранее ничего живое. Это был крик горя и отчаяния человека, который потерял все. Все воспоминания и привязанности были сожжены и рухнули в пропасть, осталась только боль, которой следовало покориться. Тьма снова приняла обличье темной фигуры в доспехах, ужасной на вид, и камни седьмого круга крошились от ее поступи. Белый город, рожденный из песни, теперь был разрушен, разорен и объят пламенем. Ничего более не стояло между Темным Властелином и его Кольцом. Этого момента он ждал тысячи лет — момента мести и воссоединения с потерянной частью своего могущества. Он сломал волю наследника Исильдура, и теперь он знал, что за тайну тот попытался скрыть. Внезапно, на его пути появилась другая фигура. Человек стоял спокойно и неприступно, не мигая следил его твердый взгляд за черными пропастями сауроновых глазниц. — Я Эстель, — произнес он тихо. У него не осталось ничего: ни воспоминаний, ни прошлого, ни будущего. И все же он знал, кто он такой. С обнаженной душой он предстал перед Темным Властелином, и свет сиял в его глазах. Теперь только он был здесь, в одиночестве он хранил последнюю площадь пылающего города. И все же он держался гордо, так, если бы крылатая корона венчала его лоб. Страдание не сломило его, и он не забыл себя перед лицом тьмы. Теперь оставалось лишь одно. Арагорн вынул свой меч. Тот был словно поток чистого света, и Саурон отстранился, ведь он знал это оружие. Андрил, Пламя запада — клинок, что был сломан, и все же остер настолько, чтобы лишить его пальца с Кольцом, а теперь перекованный заново. Пламя вновь взревело, и в руках Саурона появился его собственный меч — такой, какова бывает бесконечная беззвездная ночь, тьма, испивающая любую искру света. Темный клинок ударил, и Арагорн упал на колени, так силен был его замах. Следующий выпад пришелся туда же, но Арагорна уже не было. Ему удалось уйти от удара, отразить его, но это был неравный бой. Арагорн знал, что ему не победить, и все же старался помнить об крохотной искре надежды, что может принести эта битва. За каждую возможность достать Саурона приходилось дорого заплатить, и ни один из его ударов не причинил Врагу никакого вреда. Сам же Арагорн был изранен, и боль от ран усиливалась с каждой секундой. Она все сильнее ослабляла его, вот он пропустил удар, и бок словно обожгло языком пламени. Хлынула теплая кровь. Арагорн зажал рану левой рукой, теперь меч сжимала лишь правая. Мир вокруг терял четкость, языки пламени все сильнее заполняли его взор. Ему едва хватило сил поднять меч, и все же он отразил удар, что целил в его сердце. Но следующий пришелся по плечу, он закричал и рухнул на колени. Багряная кровь стекала с рук, и в ней отражался танцующий вокруг огонь. Андрил выпал из его ладони. Это был конец, теперь он сделал все, что только мог. В нем не осталось более силы: ни в его истерзанном теле, ни в уставшей изможденной душе. Он смотрел прямо в глаза Саурона, ожидая страшного последнего удара. Видел, как тот поднимает проклятый клинок, и все же не закрыл век. Меч остановился внезапно, когда странный голос, одновременно далекий и близкий произнес: — Я пришел. Но теперь я передумал. Кольцо мое! И здесь Арагорн впервые увидел страх в сауроновых глазах. Фигура повернулась и исчезла. Око Врага, пронзая мрак, узрело случившееся в Огненной Пещере. Саурон в одной мгновенной вспышке наития понял все: и план врагов, и свою собственную роковую оплошность. Гнев и страх в равной мере овладели им. Ибо он увидел, какая смертельная опасность грозит ему и сколь тонка нить, удерживающая его судьбу. Арагорн медленно опустился на камни своего поверженного города, утопая в крови. Все вокруг горело. — Фродо… нет… — прошептал он, — пожалуйста, ты сможешь сделать это… я верю. Зрение померкло. Его глазам открылась гигантская бурлящая туча. В ее недрах проглядывали невиданные башни и бастионы, высокие, как горы над бездонными пропастями, глухие темницы подземелий, огромные стальные ворота — все это разом исчезло. Башни рухнули и горы обвалились, стены распались, огромные столбы дыма и пара росли все выше и выше, их вершины изогнулись как гребень колоссальной волны, этот гребень вскипел и пал на равнину. Он лежал на самой вершине сгоревшего города, но огонь вокруг умирал, и теперь он почувствовал, что мир очистился от великого зла. Владычество Саурона окончено! Хранитель кольца выполнил свою миссию! Чувство глубокого мира и покоя омыло Арагорна. Все было позади. Облака и дым рассеялись, в небе сияла единственная звезда. Aiya Eärendil Elenion Ancalima! Звездный свет заполнил его глаза, мутнея сквозь слезы облегчения. Его душа достигла звездного луча, она поднималась все выше и выше, следуя за чудесным кораблем небесного странника Эарендила, оставив внизу свое разрушенное тело.