Глава 9. Темницы, что двери распахнут, цепи разбиты, что, звеня, падут

Высокая фигура в белых одеждах стояла на верхнем уровне Белого города, обращенная на восток. На его лице отчетливо виднелось беспокойство. — Гэндальф, — нерешительно окликнул его хоббит в одеждах стражи Цитадели, появившийся, бесшумно и незаметно, как это свойственно лишь хоббитам. Волшебник моргнул, отвлекаясь от своих мыслей, а затем повернулся к Пиппину. Взгляд его потеплел. — Они говорили, что Минас Тирит падет… — произнес хоббит, проследив, куда смотрел маг. С востока двигалось великое воинство: там были и орки, и люди, подпавшие под сауронову волю, и многие злые существа. Гэндальф не ответил, но взгляд его наполнился скорбью. — Но… но мы выстояли! Мы сразили Черную армию, и Эовин и Мерри одолели Короля-чародея! Как же так вышло, что осталось так много? Гэндальф вздохнул, и опустился на скамью рядом, чтобы заглянуть полурослику в глаза: — Темный Властелин могуч, и много созданий служат его воле. Но всегда остается надежда, доблестный Перегрин. И если она не в высоких стенах и оружие людей, что их защищают, то может быть где-то в другом месте, неожиданном и темном. — Ты говоришь… о Фродо? — Да. Я чувствую, Саурон все еще не завладел кольцом. И то, что он посылает на Минас Тирит все свои войска, дает мне надежду. Путь к Роковой горе может оказаться свободен… Но как только он сказал это, печаль снова разлилась на его лице, и он повернулся на восток, но не чтобы посмотреть на марширующие армии. Его взгляд устремился дальше, под тень Мордора, где Око рыскало по земле. Он не сказал хоббиту, почему Саурон собрал всю мощь своей армии в такой спешке. Темный Властелин надеялся вскоре возглавить ее самому, с Кольцом, возвращенным на черную руку. И тогда Минас Тирит не устоит, как не устоит и все Средиземье. Ведь тот, кто знал тайну Кольца, был у него… Гэндальф смотрел на восток, и мысли его были с Арагорном, сыном Араторна… Уже минуло десять дней… Орды Мордора стояли под крепостными стенами. А люди на них приготовились сражаться, отчаянно, как те, кто не может победить и вверяет свои жизни в руки рока. Воздух полнился тонкими вскриками крылатых Назгулов. Но они все еще выжидали: однажды Саурон уже обломал зубы об эти белые стены. Теперь же он не хотел оставить ни малейшего шанса на поражение. Они нападут как только он завладеет Кольцом, и ужасен будет этот удар. С севера прилетели орлы, словно напоминание о старинной легенде, укрепив мужество защитников. Но ничего не происходило, и Гэндальф все еще был обращен на восток в немой мольбе. Арагорн… Фродо… И в этот момент что-то сдвинулось в мировых колесах. Воздух переменился. Те, кто чувствовал удушающее давление мрака, внезапно отыскали в своих сердцах надежду, а предводители темных армий дрогнули. Назгулы повернули вспять и исчезли во мраке Мордора, услышав внезапный отчаянный призыв Черной Крепости. Гэндальф поднял руку и громко крикнул: — Стойте, Люди Запада! Остановитесь и ждите. Час настал! Не успел он договорить, как земля содрогнулась у всех под ногами. Потом, далеко за Черными Воротами, высоко над горами в небо рванулся исполинский смерч, пронизанный молниями. Земля застонала и затряслась. В Минас Тирите все замерло. Обе армии людей затаили дыхание. Пришел момент, которого они так долго ждали. Не силами мечей и копий на бранном поле, не копытами лошадей в пламени пожаров. Нет, этот миг настал внезапно, едва различимо для Больших народов, с прерывающейся песней во тьме. — Царство Саурона погибло, — произнес Гэндальф. — Хранитель выполнил свою миссию. Когда Вожди Запада взглянули в сторону Мордора, им показалось, что оттуда вырастает огромная, угольно-черная на фоне облачного покрова, увенчанная молниями и закрывающая все небо тень. Все выше возносилась она над миром, простирая к ним огромную, угрожающую руку, ужасную, но бессильную; ибо в то время, когда она уже опускалась над равниной, сильный ветер подхватил ее, развеял, и она исчезла. И стало тихо. Око исчезло, и сауроновы слуги заметались в страхе и смущении без воли своего хозяина. Зрелище высокой белой башни, нависающий над ними, наполнило их сердца страхом, и свет, отражающийся от каменных стен, больно резал их глаза. Запели чистые трубы, заглушившие ропот черной армии, словно серебряное копье. Воины в доспехах Гондора, Рохана и Дол-Амрота радовались, и пели, и обнимали друг друга. Великое зло ушло, и судьба Средиземья повернулась к свету. Несказанное облегчение отразилось на лице волшебника, но радость не достигла его глаз. Он знал, чего стоила эта победа. Но… может быть… Может быть. Тогда Гэндальф выступил из-под свода стен и позвал. К нему спустился великий орел, Гваихир, Повелитель ветров. — Дважды ты выручал меня, друг мой, — обратился к нему маг, — не откажи и в третий раз, надеюсь, в последний. Ноша будет не тяжелее, чем в нашу последнюю встречу на вершине Зирак Зигиля, где сгорела моя прежняя жизнь. — Я отнесу тебя, куда пожелаешь, будь ты хоть из камня, — промолвил в ответ Гваихир. — Тогда — в путь! Только, пожалуйста, возьми с собой двоих самых быстрых своих сородичей. Мы должны обогнать ветер. Орел повернул голову, немигающими глазами долго смотрел в сторону гибнущей Страны Мрака, а потом сказал: — Ветер с севера, но мы обгоним его. Он поднял Гэндальфа и направился на восток, а за ним летели Ландроваль и молодой Менельдор. Они достигли извергающейся горы, воплощения злости и разрушения, словно сама земля содрогалась в спазмах, стараясь исторгнуть из своих недр пришедшее зло. Горячая лава стекала по ее склонам, уничтожая все на своем пути. На маленьком холмике, трясущимся, словно в лихорадке, окружаемом со всех сторон потоками жидкого огня, лежали хоббиты. Презрев страшную опасность, птица-гигант ринулась вниз. За ним устремились Ландроваль и Менельдор. Когда орлы подхватили их, они были без сознания. Орлы взмыли над огнем и дымом и скоро растаяли высоко в небе. Двое отправились к Белому Городу, бережно неся полуросликов в своих когтях, но на сердце Гэндальфа было неспокойно. Двое вернутся. Судьба третьего до сих пор неясна. Может быть… Он сказал Гваихиру: — Подожди, мой друг! Отнеси меня к Черной башне. Сердце мое чует, что может быть немного надежды все же уцелело под этими злыми стенами. Быстрый как северный ветер, Гваихир понесся к рушащейся башне. Гэндальф надеялся… и все же страшился того, что мог там найти, зная, как ничтожны шансы того, кто в одиночку встретился со всеми ужасами злой твердыни. И все же он должен был увидеть. Может быть… Они приближались к башне из черного камня. Теперь она была слепа, и ее основания сотрясались, лишенные опоры. И все же зло все еще наполняло ее: эхо голосов и стонов боли жило в рушащихся каменных арках и переходах. И среди всего этого хаоса слышился след светлой песни. И тогда Гэндальф увидел его: бледную тень, покрытую кровью, подвешенную за правую руку на самой вершине башни. Сердце Гэндальфа сжалось. На мгновение он вспомнил другое давнее сказание: орел и тяжелые кандалы на правой руке. Маэдрос. Но нет, это не был один из сынов Феанора. Наследник королей прошлого безвольно висел в своих оковах, и тело его было покрыто ужасными ранами. Гваихир приземлился на сотрясающуюся башню, так, чтобы Гэндальф смог добраться до израненного человека. Крепость рушилась, обломки падали со стен, но тот не замечал этого. Все что имело значение — это человек перед ним, его старый друг. Его волосы были спутаны и покрыты кровью, лицо в синяках и ссадинах. Темные рубцы ран ярко выступали на его бледной коже. Алая кровь стекала по ней. Кровь, пролитая за свободу Средиземья от мрака. О, Арагорн, мой дорогой друг, что за муки тебе пришлось вынести? Один во тьме, беззащитный перед пламенем… Что они сотворили с тобой в этот роковой час? Гэндальф прикоснулся к его щеке нежным, едва различимым движением, так, будто Арагорн был лишь видением, способным растаять в ночи от его рук. Страдание было выточено на его лице, запавшие глаза закрыты. Следы недавнего жара опалили его кожу, но теперь она была холоднее льда. Он напоминал спящего, мир и покой запечатлелся в его чертах, его лицо было словно статуя в усыпальницах великах королей, отдыхающих от земных дел в объятиях смерти. Гэндальф колебался, и руки его дрожали. Он боялся совершить последнюю проверку. Сморгнув слезы, он глубоко вдохнул и прижал пальцы к шее Арагорна, отчаянно надеясь найти подтверждение того, что его верное сердце все еще бьется. Он ничего не почувствовал. Лишь неподвижность и смертельный холод. И все же он отказывался уходить! Вокруг него раскалывались горы, крошились камни, плиты под его ногами ходили ходуном, стоял великий шум. Но все это было неважно. И вдруг! Он нашел то, что искал: слабая и колеблющаяся, как огонь свечи на ночном ветру, и все же под его пальцами струилась жизнь! В тот миг Гэндальф вспомнил об опустошении вокруг них и устрашился. Он не мог открыть оковы, что держали руку Арагорна. Железо было толстым и крепким, замка не было. — Маэдрос… — прошептал он сломанным голосом. Он обнажил свой меч, но руки дрожали и не слушались его. Он поднял клинок к окровавленному запястью Арагорна. Сомнения одолевали его. Он знал, что измученное тело Арагорна не переживет еще одной потери и боли. У него не было стойкости Перворожденных на заря мира, и он уже давно находился под властью теней. Это лишь убьет его, медленно и мучительно… Гэндальф заплакал. Он не мог причинить ему еще больше страданий. Так жестокие оковы оказались сильнее могущественного мага. Разбитый, он снова поднял меч. Однако теперь он целился не в запястье, а в сердце Арагорна. Быстрая смерть — это лучшее, что он мог сделать для своего друга. И все же это было тяжелым решением, одним из самых трудных за все его несчетные годы жизни. Он нежно и торжественно поцеловал Арагорна в лоб: — Прости меня, мой друг… Я даровал бы тебе жизнь, которую ты заслужил, но увы! Я не могу. Смерть — единственный подарок, что теперь остался. Слезы наполнили его глаза, когда он поднял руку, чтобы совершить этот последний милосердный удар. И в этот миг башню тряхнуло со всей силы, и под ноги осыпалось каменное крошево. И, о чудо! Цепь, держащая Арагорна, порвалась и наручник раскололся. Меч выпал из руки Гэндальфа, забытый, когда тот нежно подхватил Арагорна на руки, с изумлением и великой благодарностью Судьбам мира. Но башня рушилась, и у Гэндальфа больше не было причин медлить. Он взмыл в небо со своей драгоценной ношей. Позади них Барад Дур поразил последний подземный удар, затем на мгновение все стихло, а после с ужасным грохотом и скрежетом Темная Башня рухнула. Злой шепот смолк. Гэндальф не оборачивался. Он укутал Арагорна в полы своего плаща, и его белоснежные одежды скоро запятнались яркой кровью. Губы Арагорна были растресканы и искусаны от невыносимой боли, а тело худо и словно вытоплено на злом огне. Гэндальф заплакал вновь. О мой друг, мой бедный друг, что за страдания выпали на твою долю? Как ужасно было прикосновение зла к твоей душе? Увы! Они так жестоки, и ты был один. Дали ли они тебе что-то, чтобы держаться все эти дни? Они не давали тебе еды, и все же приносили воду. Лишь столько, сколько нужно, чтобы продлить пытку… Но у Гэндальф не было воды, лишь его слезы, омывающие бледное лицо в его объятьях. Твоя кожа так холодна, у тебя почти не осталось сил… Но я вижу следы жара, снедавшего тебя. О Эстель, что являлось тебе в мрачных грезах? Было ли это безраздельное владычество тьмы и страдания, сокрушившее твои воспоминания о свете? Будь проклят, Саурон, искаженная тень майа, что посмела сотворить такое! — Арагорн! Не сдавайся! Тьма ушла. Вернись к свету… Весь свой путь он держал руку на его шее. Он должен был знать, что жизнь еще не покинула это истерзанное тело. Это предавало уверенности, и все же слишком тонка была нить, что удерживала его судьбу. Вернись к свету…