Часть 12. Зола обратится огнем опять

Элронд стоял перед дверьми покоев, и из-под его прикрытых век текли слезы. Там, за этой дверью умирал его сын. Слова Фродо отозвались в его памяти… Он позвал полурослика по имени. Фродо был потерян в тенях безымянной серой страны, и Элронд устремился за ним, чтобы показать путь к свету. Для Фродо была еще надежда, в отличии от… Элронд отбросил эту мысль. Собрав все свои силы и могущество, он позвал, и этот зов был услышан. Глаза хоббита приоткрылись и он попытался выцепить знакомое лицо из моря тумана. — Странник… — прошептал Фродо и его взгляд снова помутнел. Слова Фродо сильно опечалили Элронда. — Ты в безопастности, Фродо. Ты справился. Кольцо уничтожено, — он поднес чашу к губам хоббита, и позволил ему напиться, поддерживая его голову. Наконец Фродо смог узнать лицо перед ним. — Я… я видел его, — снова прошептал он. Элронд хотел было запретить ему говорить, ведь он был очень слаб, но все же наклонился и спросил: — Кого ты видел, Фродо? Лицо полурослика заволокла пережитая мука: — Странника… заслоняющего Око, — он посмотрел на Элронда с нескрываемой надеждой, — он в порядке? Но Элронд не нашел в себе силы для ответа. Вместо этого он легко поцеловал Фродо в макушку и прошептал: — Спи. И теперь он стоял в дверях со склоненной головой много минут спустя. Он вспомнил своего брата, и выбор, разделивший их навсегда. В начале его одолевала ярость, и смертная доля была сродни предательству. Он не понял его, и каждая секунда, уносившая каплю жизни Элроса глубоко вонзалась ему в сердце. И все же боль утихла, и спустя долгие годы родилось понимание. Оно пришло внезапно, вместе с сероглазым ребенком, с ярким смехом, зазвучавшим в стенах Ривенделла спустя долгие годы тишины. Элрос не покидал его. Он выбрал жизнь, полную радостей и совершений, где каждый день был наполнен неизведанным, ибо смерть четко очерчивала их смысл и цель. Он смотрел на своего бессмертного брата чистыми глазами ребенка. Глазами Надежды. Его брат не покинул его. Так и теперь Элронд знал, что не сможет оставить этого ребенка, возмужавшего и покрывшего себя славой. Он не оставит его, даже если доля его — это быть рядом, пока тот угасает, даже если это принесет такую же великую боль, как и потеря Эроса. Но… мог ли он надеяться? Мог ли осмелиться чувствовать ту же безрассудную надежду, что двигала Фродо? Его ответ был нет — как целителя. И все же отец в нем отчаянно не желал отпускать своего сына. Он медленно толкнул дверь и вошел в покои. За окнами потемнело, и на бархатном весеннем небосводе разгорались первые звезды. Элронд задержал на них взгляд на мгновение. Там был Эарендил, звезда его отца. Гэндальф вопросительно поднял голову и Элронд стряхнул свои мысли. Он знал, что хочет спросить волшебник: — Хоббиты будут жить. Я уже позвал их, теперь они спят целебным сном. Лицо мага немного расслабилось, и все же он выглядел усталым и постаревшим, тяжелые морщины беспокойства прорезали его черты. — Фродо спрашивал о нем, — Элронд взглядом указал на Арагорна и тихо продолжил, — ты прав, Гэндальф. Не в моих силах предсказать исход будущего, я могу лишь надеяться. Он приблизился к постели и легко погладил волосы своей дочери. Ее прекрасные серые глаза были грустны и пусты, когда она подняла взгляд, и все же в них проскользнула радость от его участия. Тогда Элронд присел рядом, и нежно коснулся щеки сына своими длинными пальцами. И замер в этот момент. Его глаза расширились, когда он почувствовал горячечное тепло прежде ледяной кожи. — Он борется, — прошептал Эронд нетвердым голосом, словно не осмеливаясь поверить собственным словам. — У него лихорадка! Он выбрал бороться! Все в комнате посмотрели на Элронда с изумлением. Тогда с новой уверенностью Лорд Имладриса накрыл лоб Арагорна ладонью и снова зажмурился, уходя далеко. Долгие минуты он не шевелился, а затем открыл глаза и его лицо светилось от облегчения и радости. — Я не знаю, что произошло, но раньше я видел лишь тени и пепел, но теперь в нем горит обновленный огонь. Чистое белое пламя, что некогда было светом Сильмарилла. Словно свет в глазах тех, кто видел Благословенные Земли. Но его тело изранено и слабо, и боль заглушает этот свет. С великой нежностью он коснулся волос Арагорна: — Эстель… — прошептал он. — Пожалуйста, не сдавайся. Я прошу тебя. И словно бы подчиняясь этой просьбе дыхание Арагорна участилось. Конечно, огромная боль затапливала все его существо, но он желал жить! С замирающим сердцем Элрондд следил, как сходит мертвенная бледность с его лица, уступая место болезненной гримасе страдания. Но различия между отцом и целителем больше не было: обе его части отчаянно желали выиграть эту битву со смертью. Элронд достал инструменты, что принес с собой из Ривенделла и распорядился принести кипящей воды. Его голос вновь обрел твердость и в нем слышались повелительные ноты. Пока он ждал воду, Элронд извлек из складок своего плаща бутыль светлого стекла. Раньше он не делал этого, не желая продлевать страдания Арагорна, но теперь у них была надежда. — Мирувор, — вздохнул Гэндальф. Элронд кивнул, и аккуратно поддерживая голову Арагорна, влил укрепляющего бальзама в его рот. Его сердце теперь почти замерло и билось слабо и беспорядочно, дрожь одолевала измученное тело, пойманное в оковы темной боли на границе между сном и пробуждением. Всем было тяжело наблюдать за этим зрелищем. Леголас подал Элронду миску с дымящейся водой и полуэльф опустил в нее несколько длинных листьев ацеласа. Воздух в комнате внезапно посвежел и очистился, и те, кто бывал там, признали в нем сладость запаха Заповедной долины Имладриса. Руки Элронда обладали той же целительной силой, что и самого Арагорна, а потому бывшие в комнате приободрились, словно после долгого и глубокого сна. Лицо Арагорна слегка успокоилось, но он не проснулся. Тогда Элронд решил сменить повязки, пропитавшиеся кровью. Словно собственными руками он чувствовал злой огонь, разливающийся по телу его сына, исходящий от многих ран. Мягкими успокаивающими прикосновениями он попытался развеять этот мрак, омыв их отваром ацеласа. Тогда Гэндальф оставил его, чтобы навестить хоббитов, а взамен себя прислал Элладана и Элрохира. Теперь Элронд мог лишь ждать подле раненного. Арагорн все еще не очнулся, жар снедал его тело все сильнее. Он метался и стонал в бреду, но Элронд не решался дать ему снадобий, уменьшающих боль, пока тот не пришел в себя. Арвен с дрожью следила за своим любимым, ибо в ее памяти вновь возникли страшные ведения Арагорна, закованного в цепи в мрачном подземелье Черной Башни, и образ этот был столь ужасным, что даже ее стойкое и отважное сердце было смущено и напугано. Так прошли многие часы. Арагорн едва дышал, и каждый новый вдох давался ему с великим трудом, а сердце билось словно крылья птицы, пойманной в силки. Он начал бредить, но слова были хриплы и смазаны, и никто не мог понять их тайного смысла. Ada, шептал он, возвращаясь в те темные минуты, когда он взывал к своему отцу с мольбой о спасении из страшного плена. Слезы блестели в глазах Элронда, когда он пытался утешить его, бесконечно шепча успокаивающие фразы: — Тихо, дитя. Я здесь. Ada здесь… После особенно сильного приступа лихорадки, Элронд опустился на колени у изголовья постели и проговорил так тихо, что его мог услышать лишь Арагорн, если бы пришел в себя: — Эстель… Прошу, вернись ко мне. Я здесь… Арвен здесь и ждет тебя. Прости мои неразумные речи. Прости мне мое сомнение, я считал тебя недостойным, но теперь вижу, что нет большего достоинства, чем ты обрел. Я не отдал бы ее руки ни одному эльфийскому лорду. Прошу, Эстель, не обрекай ее на бесконечную печаль… Не обрекай и меня… Арвен же сотрясалась от груза видений страданий, пережитых ее возлюбленным. Тогда она прикрыла веки и нашла собственные воспоминания — о беззаботных и юных днях, когда в мире не было тьмы. И из этой памяти вылилась песня, и покатилась по губам, и она запела тихо, словно журчащий поток по весне, что разбивает зимние льды: Был зелен плющ, и вился хмель, Лилась листвы полночной тень, Кружилась звездная метель В тиши полян, в сплетеньи трав. Там танцевала Лютиэн; Ей пела тихая свирель, Укрывшись в сумрачную тень Безмолвно дремлющих дубрав. Она пела, и слезы катились по ее бледным щекам, ибо она вспомнила, как юноша пел эту песню под сводами белых берез ривендельских садов, когда она вернулась от своей бабушки под кров отчего дома. Она вспомнила и его взгляд, и изумление и благоговение, разлитое в нем, когда молодой смертный назвал ее именем далекой праматери, боясь, что это всего лишь ускользающее видение из его баллады. Она пришла и в тот же миг Исчезла вновь, но он воззвал: — Тинувиэль! — И скорбный крик Звучал в лесах и облаках. И светлый рок на землю пал, И светлый рок ее настиг, И нежный свет ее мерцал, Дрожа у Берена в руках. В тот миг на Арвен Ундомиэль пал рок. И с тех пор ее сердце было поймано в сладкие тенеты любви. Теперь в любую любовь примешивалась горечь, ибо она наблюдала за тем, как ее возлюбленный корчится в муках. Она пела сказание о Берене и Лютиэнь, но в мыслях жила ее собственная история — об Арагорне и Арвен, что была теперь на острие ножа в эти темные часы.

***

Арагорн слышал звуки вокруг себя, но был не в силах сопротивляться липким нитям темных грез. Боль ошеломляла, и его разум был затуманен. На мгновение он снова был там, в плену Черной страны, подвешенный на высокой башне, окруженный пламенем. А в другой миг он был ребенком, которого напугали ночные видения. Он боролся с пауками Сумеречья, и был укушен, и весь опутан паутиной, не в силах пошевелиться, в ожидании нападения безжалостного создания. Он падал с высокого обрыва, глядя на бушующие воды реки, что приближались с тошнотворной скоростью. Он был в сражении, и его грудь в самое сердце поражала стрела, и кровь вместе с жизнью хлестала из глубокой раны. Видения сменялись быстро, но одно было неизменным: пламя злого Ока. Как и боль… Тогда его горячечных мыслей достигли тихие слова. Он не понимал их, но голос был знаком. Голос, что дарил радость и успокоение. Потом пришел другой, он пел что-то. И песня останавливала злые ведение, проливая на них свет. Он знал его, как и запах, повисший в воздухе. Так блестело солнце на листьях в скрытой долине Ривенделла. И он понял, что все это злой сон, а сам он в безопастности. Осознание внезапно обрушилось на него. Первый голос принадлежал Элронду. Ada… А голос, что выводил песню… Он вспомнил. Я могу жить, жить ради тебя… Моя Арвен… И он изо всех сил устремился к жизни из темных узилищ, что тянули его ниже и ниже. Битва, что он вел, была трудна и изнурительна, но всюду сопровождали его родные голоса. Они становились все яснее и ярче. Нежные руки обнимали его. Он попытался коснуться их в ответ, но пальцы не повиновались. Его тело не принадлежало ему, словно придавленное каменной толщей. Арвен… Он напряг все свои силы, чтобы стряхнуть холодное оцепенение тьмы, что заморозило его лицо. Он застонал, и его веки затрепетали, словно крылья мотылька в свой первый рассвет. Все силы ушли лишь на то, чтобы приоткрыть глаза. Они закрылись вновь, но голос впереди дал силы распахнуть их опять и разглядеть прекрасное лицо. Любовь сияла в ее взгляде, а щеки были мокры от слез. Он отчаянно желал спросить, но не находил сил. Нежные пальцы коснулись его губ: — Тихо, Эстель… Не говори ничего. Ты в безопастности. Ты в Минас Тирите и Кольца больше нет, — он замер на миг, вспоминая, что значат эти слова, а после расслабился под мягким взглядом Вечерней Звезды. Все хорошо… Внезапная мысль пронзила его, и он вновь беспокойно огляделся. Он попытался прошептать, но губы ну слушались его. И все же Элронд понял. Он уже видел этот взгляд — когда Фродо спрашивал об Арагорне: — Фродо здесь, в соседней комнате. Он поправится… — произнес он, наклоняясь к своему сыну. Мягкая улыбка блуждала по его бессмертному лицу, и все же ей было не под силу смыть пережитое горе и беспокойство. Арагорн расслабился и его глаза начали слипаться. Элронд приподнял его голову и дал ему напиться. Влага в пересушенном горле показалась слаще, чем сладчайщий мед Валинора. Такой была вода из ривендельских родников. После Элронд нежно прикоснулся к его щеке и проговорил: — Отдыхай, Эстель… Спи, и пусть сон твой будет сном исцеления… И с этими словами глаза Арагорна закатились, и он погрузился в грезы, уже не омрачаемые темными снами.