Часть 13. Корону Король обретет

Приятное чувство окружило его. Так чувствуешь себя поздним утром, в постели, когда за окном ярко блестит солнце, выглянувшее спустя долгие недели непогоды и стужи. Солнечные лучи касались его лица, а воздух полнился ароматами наступающей весны. Несколько мгновений Арагорн лежал неподвижно, с закрытыми глазами, наслаждаясь этими прикосновениями, и легкая улыбка блуждала на его губах. После он все же решился открыть веки. Первое, что он увидел, был свет. Ни в одном другом уголке Средиземья не сыщешь такого света: теплое южное солнце отражается от белых стен… Белый Город! Свет вернул Арагорна в давно прошедший день, когда он вошел в крепость после своей победы, ведь его народ нуждался в его руках. Руках целителя. Руках Короля. Как он оказался здесь? Неужели заснул в этих покоях? Ну и темны были его сны! Он попытался подняться с ложа, но не смог: он внезапно обнаружил, каким слабым стало его тело. В следующее мгновение к его постели подошла и нагнулась фигура в белом: — Доброе пожаловать обратно в мир живых, — произнес Гэндальф, с улыбкой усаживаясь на край кровати. Арагорн слегка нахмурился, пытаясь схватить ускользающее воспоминание. Он хотел пожелать доброго утра, но с удивлением обнаружил, что и его голос не повинуется ему. Он поглядел на свои руки — кисти были перевязаны. Медленно, очень медленно, память возвращалась к нему. Он прикрыл глаза, а после внимательно посмотрел на Гэндальфа: — Так это был не сон? — медленно прошептал он и его взгляд наполнился тяжестью прожитых дней. — Нет, — вздохнул Гэндальф, кладя успокаивающую руку ему на плечо, — тебя принесли в Минас Тирит на пороге смерти. Элронд сам ухаживал за тобой, а после погрузил в сонное забытье. Теперь идет семнадцатый день нового года. Или, если хочешь, одиннадцатое апреля по счету Шира. Но в Гондоре Новый Год теперь всегда будет отмечаться двадцать пятого марта, в день падения Саурона. Арагорн затих на мгновение, и его серые глаза потускнели, словно бы перед его взором снова вставали ужасные картины пережитого прошлого. Гэндальф с грустью наблюдал за ним. Был ли Элронд прав? Неужели шрамы на его душе оказались слишком глубоки? В глазах Арагорна отражались теперь огонь и танцующий вихрь теней, и страдание снова затопило его бледное, напряженное лицо. Сердце Гэндальфа упало. «Я боюсь, ему уже не быть прежним…» слова Элронда глухо отозвались в памяти. Однако в этот миг что-то изменилось. С изумлением Гэндальф глядел, как яркий свет смывает тени, словно западный ветер. Таким светом сиял взгляд самого Майа: отраженным воспоминанием о двух лучистых и глубоких глазах той, прекрасней которой не найти в мире. Чисты твои глаза и свежо дыхание, Варда Элентари! Гэндальф с улыбкой наблюдал, как расслабляется лицо Арагорна. Воспоминания о прошлом всегда будут с ним. Нет, он уже не будет прежним… Но он принял их как свою часть, и они более не имели над ним власти. Было кое-что сильнее тьмы — память о двух нетленных глазах изначального света. Он изменился, но лишь так, как огонь закаляет стальной клинок. — Ты видел Ее… — прошептал Гэндальф. Арагорн вновь прикрыл глаза и мягко улыбнулся, вспомнив. Это не было обычным воспоминанием, а скорее ускользающим чувством — он сохранил лишь тепло поцелуя и яркий взгляд, изгоняющий тени из его сердца. Он не ответил волшебнику, но все было понятно и так — разгадка сияла в его взоре, когда он снова посмотрел на своего друга. В этот момент дверь приоткрылась, и в покои вошел высокий эльф. Его лицо просветлело, когда он заметил, что Арагорн проснулся. В несколько широких шагов он одолел расстояние до постели, и Гэндальф уступил ему место. Арагон улыбнулся, словно все его кошмары наконец были развеяны, а самый приятный сон, наоборот, оказался правдой. — Ada, — прошептал он. — Ion nîn…, — голос Элронда был слаб от одолевавший его чувств. — Я так боялся, что потерял тебя навеки. О, Эстель! — и Элронд упал на колени перед ложем, притягивая Арагорна в объятья. Но несмотря на их горячесть, Элронд не забывал и о многих ранах, которым только предстояло исцелится, и поэтому его прикосновения были уверены, но нежны. Арагорн зажмурился, и тут слезы облегчения хлынули из его глаз. В темных клетях башни он оставил надежду, что когда-иибудь вновь ощутит эти прикосновения. — Эстель, — вновь прошептал Элронд, утирая его слезы, и сам одновременно улыбаясь и плача. В этих объятьях было столько заботы и тепла, что весь ужас и пережитая боль были вымыты и вынесены слезами. Ему больше не нужно было напрягать всю свою волю, чтобы противостоять тьме. Он мог отдохнуть, мог позволить себе чувствовать себя слабым. Словно дождь, пролитый на иссушенную землю, были эти минуты. Долгие годы отца и сына разделяли преграды, смущавшие ум и сердце, затемняющие их любовь и привязанность. Долгие годы тень пролегала между ними. Теперь же она была смыта и рассеяна, словно запруда, что больше не может вынести натиска весенних вод. Слезы очищения заполнили эту пустоту между ними. Арагорн плакал, пока слезы не иссякли и не высохли, и тогда он лежал неподвижно, вдыхая родной и знакомый запах. Так пах Последний домашний приют в его юности. Он не заметил, ни как Гэндальф покинул их, ни как вернулся в комнату. Но заметил Элронд. Маг пришел не один. Медленно он отстранился, и помог Арагорну сесть в постели. Потом же он повернулся, и позволил тому взглянуть на вошедшую. Арвен заглянула ему в глаза и застыла, словно попав под сеть чар. Так было и в первую их встречу, но теперь уже она боялась сделать вдох, только бы не разрушить ускользающие видение. — Тинувиэль… — прошептал он. Сила этого слова овладела ей, и она ощутила чувство столь же великое, как и то, что отражалось у него в глазах. Арвен приблизилась к нему и поцеловала, ведомая лишь собственной любовью, что говорила в ней ярче и первее любых человеческих слов. В тот миг время исчезло, и влюбленным казалось, что это первое прикосновение длится вечность. Так Арагорн, сын Араторна, сделал свой выбор, и расценил любовь выше, чем жизнь и смерть. Элронд с тихой улыбкой наблюдал за своими детьми. Горьким будет их расставание, ибо ему суждено уйти за моря, но еще горше было бы разлучить эти две неразрывные части одной судьбы. Глядя на них, потерянных на бесконечно долгий миг для всего прочего мира, он и сам вспомнил о своей возлюбленной, Келебриан, ждавшей его теперь в Благословенных землях. Внезапно от дверей раздался сдавленный смех. Элронд оглянулся. Да, так и было — за дверьми кто-то тихо хихикал. На самом деле смех был, естественно, хоббичьим. Мерриадок Брендибак и Перегрин Тук собственными персонами. Пару моментов влюбленные не замечали их, но все же, не замечать хихикающего полурослика — та еще задачка, даже для королей и могучих воинов. Они улыбнулись друг другу в губы, а после нерешительно отстранились. Арвен обернулась с изумлением: — Эй там, вы двое, что здесь смешного? — Гэндальф заметил, что и глаза Арагорна блеснули весельем, и был готов обнять хоббитов за эту находку. Мерри засмущался и вспыхнул: — Мне жаль, что мы потревожили вас. Мы всего лишь… — Мы услышали, что ты проснулся, — решился помочь ему Пиппин. — И ты все равно должен мне эль, дорогой кузен, — прошептал он уже Мерри. Арагорн выгнул бровь. — Я думаю, он услышал, Пип… Теперь пришел черед краснеть самого Пиппина: — Ну… Лорд Элронд сказал нам, что ты будешь в порядке, так что, ничего дурного… — Мерри подтверждающе кивнул, — мы просто поспорили, кто проснется раньше: ты или Фродо. Теперь уже Арагорн вовсю рассмеялся. И это было так ново — казалось, он не смеялся уже годы. Это вновь убедило его, что он жив, а мир вокруг — реален и полон света, ведь нет ничего более взаправдашнего, чем хоббиты. — И на кого ты поставил, доблестный Пиппин? — спросил он с улыбкой в голосе. Хоббит ухмыльнулся: — На Фродо, конечно… Словно в ответ на это, в дверях появилась еще одна кудрявая макушка. Лицо полурослика было изможденным и бледным, и все же он выглядел куда лучше, чем в темных видениях прошлого. Фродо… Искра веселья угасла, уступая место чему-то более торжественному и глубокому. Их взгляды встретились. Они не могли подобрать слов, чтобы описать пережитое, и все же их глаза говорили неизмеримо больше любых фраз. Там было о благодарности, о принятии, о верности и доверии… о миге, когда тьма была невыносима, и все же они смогли найти новую силу в себе и друг друге, когда прочих сил не стало. — Я видел тебя… — прошептал Фродо. Воспоминания все еще вставали перед его глазами. Арагорн кивнул и мягко улыбнулся хоббиту: — И я видел тебя, Фродо… — он слабо протянул нетвердую руку полурослику. — Спасибо тебе… Фродо медленно и нерешительно подошел. Ему хотелось плакать, глядя на своего друга. Ничего не осталось в нем от скитальца, встреченного в Брыле. Лицо его было исхудавшим и бледным, глаза запали, и длинные борозды пережитых страданий легли и изменили его черты. И все же глаза, глаза были прежними, они улыбались Фродо, и казалось, что от них исходил нездешний белый свет. Фродо бережно взял его дрожащую от напряжения кисть, и неожиданно для себя, поцеловал. — Прошу, не нужно… — прошептал он, и осекся, увидев, что на руке хоббита только четыре пальца. Он вздохнул и глаза его наполнила печаль: — Мне жаль, — горько сказал он, — я поклялся защищать тебя. — И ты выполнил свое обещание, — тихо ответил Фродо, и нежно погладил Арагорна по перевязанной коже. Их глаза вновь встретились. Раны затянутся. Воспоминания же останутся с ними до конца времен, но это малая цена за победу над мраком. За дверьми снова послышались голоса: Упрямец! Столько проспать! и Да я убью его! Внезапно комната наполнилась людьми: здесь были и Сэм, и Леголас с Гимли, и даже Элладан и Элрохир… Собрались вся его семья и Братство. Внезапно он подумал о Боромире, и ощутил укол сожаления, что гордый гондорец не дожил до их победы. Тогда он заметил смутно знакомую фигуру, что нерешительно стояла в дверях и улыбалась. То был Фарамир… и с ним прекрасная Эовин. Теперь Арагорн и сам широко улыбнулся в ответ. Он не верил, что когда-либо встретит их вновь, и все же это случилось, и слезы снова заблестели в его глазах, но это были слезы счастья и подлинной радости. Леголас сел подле него: — Выглядишь ужасно, — начал он. Арагорн усмехнулся: — Шутка, повторенная дважды, уже не очень смешна… — Это точно. Как и твоя поразительная способность попадать в такие передряги, — ответил эльф со смехом в голосе, но глаза его взирали на друга со всей серьезностью и беспокойством. — Не беспокойся, Леголас, — мягко произнес Арагорн, — все же я здесь. Леголас слегка улыбнулся и кивнул: — Да, хоть это и удивительно. Спасибо тебе. Элронд наблюдал за происходящим с улыбкой, но все же его терпение подходило к концу. Вскоре он объявил: — Ну, вот вы и увидели его. А теперь — вон отсюда, и позвольте ему отдохнуть. — Все вы! — веско добавил он в ответ на поднявшиеся возмущенные голоса. — И поживее. Медленно покои опустели. Когда дверь за Арвен захлопнулась, и Арагорн с Элрондом вновь остались наедине, выражение лица полуэльфа смягчилось. Он присел на край постели, и медленно отвел прядь волос с лица Арагорна: — Увы, ты действительно выглядишь ужасно, — он мягко улыбнулся, — как ты себя чувствуешь? Арагорн на мгновение прикрыл глаза. — Слабо, — был тихий ответ. Элронд кивнул: — Ты потратил все возможные силы, какие были в твоем теле. Раньше ты спал, но теперь тебе нужно немного поесть, чтобы твои раны начали заживать как следует. У тебя сломано несколько костей, и многие мышцы и связки растянуты и порваны, — сказал он, словно бы говоря с целителем. Послышался короткий стук, и в комнату вернулся Леголас, несущий кружку и дымящуюся миску. Элронд поднял бровь: — Разве я посылал не Гэндальфа? Леголас притворно вздохнул, отдав свою ношу Элронду, а после, бросим на Арагорна последний взгляд, быстро исчез за дверьми. Элронд покачал головой, и поднес кружку с соком фруктов к губам Арагорна. Кружка быстро опустела, до того момента он даже не осознавал, насколько его мучает жажда. Однако мысль о еде вызывала отвращение. — Я не голоден, — слегка нахмурился он. — Я знаю, ion nîn… — вздохнул Элронд. — Ты давно ничего не ел, и почти отвык от того, как это делается, но все же тебе нужно попытаться. Вот, возьми это. Арагорн поглядел на содержимое миски в некотором замешательстве. — Что это такое? На этот раз улыбка Элронда была почти шутливой. — Попробуй, — он поднес ложку к губам Арагорна. — Лембас? — неуверенно спросил он. — Похлебка из лембаса. Это придумала Арвен. — Неплохо.

***

Земля дышала свободно, больше не скованная нависшей тенью. Расцветали цветы, и птицы выводили свои трели в садах, и воздух полнился сладостью и тонким ароматом меда, словно все чувствовало, как спала наконец тяжелая ноша. Дни стояли теплые и солнечные, и нагретые травы жужжали от проснувшихся пчел. То были дни исцеления. С дюжину дней Арагорн был слишком слаб, чтобы подняться с постели, но с ним всегда был кто-нибудь, чтобы составить компанию, или разбудить от темных и страшных снов. Увы, они приходили часто, и его друзья могли лишь гадать, что за ужасы вновь и вновь встают перед его глазами. Некоторые шрамы не мог исцелить даже Элронд и вся эльфийская мудрость и сила. Однако в такие моменты Арагорн вспоминал лучистый свет двух бессмертных очей, и тени отступали, и он мог мирно проспать до утра. Дни постепенно удлинялись, весна в веселье передавала гондорские поля и луга лету, и кошмары медленно отступали. Он набирался сил, гуляя по городскому саду, поддерживаемый руками близких, пока сам не смог делать это без их помощи. Тогда у Элронда настали трудные времена, ведь Арагорн желал как можно скорее вернуть свое тело в былую власть, и нередко переутомлялся. Пока Белым Городом управлял Фарамир, и, когда Арагорну стало лучше, Наместник нередко приходил, и они вместе обсуждали государственные дела и восстановление страны, и жаловались на несносных эльфов и магов, предлагающих слишком многое. Так эти двое быстро стали хорошими друзьями. Когда лето приблизилось к своей верхушке, и память о тени становилась все слабее, Белый город начал готовиться к коронации. Улицы возбужденно гудели, и казалось, что даже журчание фонтанов поет о вернувшейся славе и величии. Наконец, в день середины лета, Король прошел сквозь свой город. Его плащ был подобен белизне первого снега, а доспехи сияли, словно звезды, отраженные в чистых водах. На поясе висел старинный меч — перекованный из обломков, пронесенный сквозь туманы времени, чтобы засиять новым пламенем. Словно династия Королей, забытая, как и клинок, воссияла теперь новым светом в одном человеке. Он шел с гордо поднятой головой, и его шаг был тверд и прям, пока он восходил все выше и выше по городским кругам, окруженный толпами приветствовавших его людей. Его народа. На его лице была запечатлена мудрость и сила, что приходит лишь от многих испытаний. И те, кто ловили на себе его взгляд, отмечали, что был он мягок и добр, и озарен внутренним огнем, и казалось, что весь Белый Город блестит, словно жемчужина на солнце.