[ 7 ] : Вечная жертва влюбленности

      Розоволосая девушка с серыми глазами стояла, смотрела на дрожащее тело испуганной пуффендуйки, и ничего не могла сделать. Не хотела.             — Извинись.       Бескомпромиссное требование отдавалось в чужих ушах бесполезным шумом. Алиса замерла, держа в руках свой клубничный коктейль, вынесенный с обеда, и надеялась, что эта загнанная в угол девчонка так и не произнесет обычное «прости меня», чтобы Янг могла без зазрений совести вылить ей на недавно купленную одежду напиток. Почему? Да потому что вчера она с улыбкой смотрела на ее парня, и розоволосой слизеринке с шестого курса было абсолютно плевать, что он ее ни то что не знал — даже никогда не видел.       Алиса была обычной восемнадцатилетней слизеринкой, ничем не занималась, никого не любила, ничего не хотела. Никчемность во плоти. Если бы она так не любила себя, то давно бы покончила с жизнью.       Девушка в короткой розовой юбке напоминала куклу, смотрела на мир такими же глупо-пустыми серыми глазами и всю свою жизнь жила с застрявшим между ребрами вопросом: «почему вы все меня ненавидите?». Янг являлась в своей семье единственным ребенком, но от этого не была любима. И Алиса, не получив любовь в кругу семьи, искала ее в парнях, слишком рано начав смотреть на них как на потенциальных партнеров.       Ей хотелось, чтобы о ней заботились, чтобы ее любили, чтобы ей уделяли внимание. Но все старшекурсники словно не замечали Янг, (либо, заметив не только Алису, но и ее патологическую ревность, сбегали), и от этого розоволосой слизеринке хотелось царапать собственные руки и лезть на стены. Она видела, что, несмотря на свою миловидную внешность, была противна.       Но теперь ей было восемнадцать. И Янг искренне, но наивно верила, что если парней больше не цепляет ее внешность, то сможет зацепить хотя бы тело.       Поэтому Алиса, скучающе переступая с ноги на ногу, любовалась своими высокими толстыми каблуками, украшенными нежно-розовой (в цвет обуви), поднимающейся до колена лентой, и иногда поправляла огромный вырез на груди в виде сердца, почти выставляющий на показ все самое необходимое. Ей было плевать на призывы к порядку и здравомыслию, плевать на чужие накатывающиеся на глаза слезы.       А пуффендуйка, смяв в руках край рукава своей новой нежно-розовой рубашки, наконец выдавила из себя тихое:             — Прости меня, Алиса.             — Почему извиняешься? Что ты сделала не так? — почти смеялась в ответ Янг, — Я хочу это услышать.             — Прости за что, что купила себе розовую рубашку, — едва сдерживая слезы, еще тише прошептала пуффендуйка, — Это больше не повторится.             — Чудно, — сладко улыбаясь, произнесла слизеринка, наконец отдаляя от чужого тела свою тонкую руку с клубничным коктейлем, — Ах да, чуть не забыла. Прекращай жаловаться и выставлять меня монстром. Ты просто пытаешься перекинуть вину за свое глупое поведение на меня, как обычно, и профессора начинают косо смотреть в мою сторону. Что же, это все. Хорошего дня!       Но последних слов пуффендуйка уже не слышала. Она бежала как можно дальше от Янг и стоящих за ее спиной сестер Мюрай, надеясь больше никогда их не встретить, но прекрасно знала: стоит ей нарушить данное Алисе слово, и это повторится опять.       А Роззи и Шелли Мюрай, сестры-близнецы с седьмого курса Слизерина, были старше Алисы всего на год, но шли к ней скорее как дополнение. Янг называла их лучшими подругами, делилась с ними свежими новостями (чем очень помогала, ведь близнецы тайно являлись единственными администраторами «Сплетниц Хогвартса»), а также в мыслях готовилась вырвать волосы любой из них, кто сможет привлечь к себе его внимание.       Сестры Мюрай были чистокровными слизеринками с карими глазами и длинными черными волосами, пили шоколадные коктейли, носили объемные серебряные сережки-сердечки и выглядели как отражение друг друга. Единственным, по чем можно было различить сестер, являлись их кончики волос: у Роззи они были подкрашены в рыжий, а у Шелли — в белый.       Они стояли на коридоре, ели вынесенный с обеда сладкий тост с хрустящей и разноцветной посыпкой для торта, и внимательно слушали каждое слово вслух рассуждающей Алисы (в которых никогда не было особого смысла).             — Вот… — энергично продолжала розоволосая слизеринка, — поэтому мы не общаемся уже две недели. А я ведь люблю, чтобы мне уделяли внимание и прислушивались к моим мудрым словам. Поэтому с этого момента с чистой совестью и именем меня, отрекаюсь от него и игнорю моего Игрока до конца дней. И подпись в виде отпечатка поцелуя.       Янг, приложив к губам ладошку, с приторной улыбкой послала подругам воздушный поцелуй, и только после услышала:             — Эли, он прямо за тобой.       Алиса повернулась, и наконец увидела его — к ней навстречу шел Крис Форд.       Блондин направлялся к Янг из другого конца коридора, сверкая своими по-лисьи прищуренными разноцветными глазами с разводами бензина. И Алиса, и гриффиндорец помнили, что находились сейчас в очередной бесконечной ссоре, но Криса попросил сам Каспер, и Форд не мог ему отказать. А Янг чувствовала, что должна уйти прямо сейчас, чтобы сохранить те остатки гордости, что валялись у нее где попало, но не могла. Она стояла и восхищалась чужим лицом и полуперчатками с разрезами на кистях рук.       Хогвартс звал Криса Игроком, потому что он играл с чужими сердцами. Алиса звала Криса Игроком, потому что на данный момент в его руках было именно ее сердце.       На прошлой неделе летом она затащила в постель какого-то когтевранца, которого случайно встретила в магическом Лондоне — Алиса надеялась влюбиться в очередного зануду-неудачника и наконец забыть Форда. Но, занимаясь с ним любовью, с отчаянием обнаружила, что вспоминает гриффиндорца, и до смерти скучает по своему Игроку.       Все лето Янг попеременно рыдала то над чашкой соленой карамели с ванильным мороженым, то в плечи сестер Мюрай, вспоминала те моменты, когда Крис отгонял свой сигаретный дым от ее лица и жаловалась, что он тратит ее время (а также отнимает то, что уже давно принадлежит ему — ее сердце).       Все хоть немного приближенные «друзья» и «подруги» Алисы выучили имя «Крис» и кличку «Игрок» спустя несколько дней после первых разговоров о гриффиндорце, а Янг, несмотря на все свои слова о том, что он ей не нужен, летними ночами рисовала его портреты.       И сейчас Крис шел, улыбаясь ей (только ей) до ужаса талантливо и фальшиво, и думал о том, что девушки всегда любили его, но блондину было откровенно плевать. В Янг же Форду особенно не нравился ее запах: от слизеринки пахло ванилью, вишней, дешевой косметикой и слезами.       Но гриффиндорцу было относительно весело с Алисой. Весело с ее глупостью, с ее красивым телом, теми бурными сценами, которые она ему регулярно закатывала, с ее патологической ревностью и, наконец, ее неожиданной страстью, в которой она всегда изощрялась ради него одного.       И все же Крис почти терпел ее: он наблюдал за самим собой с каким-то странным любопытством и иногда даже спрашивал себя, до какого предела сможет выносить всю глупость этой связи.             — Болтали обо мне? — Форд усмехнулся, прекрасно слышав последние слова Алисы. В ответ Янг, пытаясь успокоить фейерверки где-то в своем желудке, ответила очередной до вязкого сладкой улыбкой:             — Ну нет уж, зайка, ты неправильно понял. Мы о тебе практически не говорили, это правда. Роззи и Шелли не поднимали эту тему, а я об этом и не просила.       Она сделала странный взмах рукой, отдавая свой клубничный коктейль подругам, и молчащие с начала дня сестры Мюрай скрылись за углом, оставляя подругу наедине с ее парнем. А Форд, подавляя в желание уйти прямо сейчас, стоял и смотрел на Алису, но видел совсем другую ее сторону.       Он видел потекший от слез на лице яркий и неуместный макияж, видел клубничный торт со сливками, каждый год покупаемый розовлаской на свой день рождения, видел стоящие под кроватью магловские весы (в попытке не набрать лишнего) и видел огромную кучу плюшевых игрушек, занимающих домашнюю постель этой капризной и вульгарной девушки.       Форд, несмотря на то, что начал встречаться с Янг в конце прошлого года, знал ее лучше, чем любой из членов ее семьи. Крис знал ее слабости, знал ее чересчур грустную (потому что приукрашенную) историю жизни и боль, которую приносил ей своим существованием.       И пока Алиса пыталась неудачно косить под хладнокровную слизеринку, блондин был в шаге от того, чтобы ее сломать.       Но Крис, не церемонясь, наклонился, оставляя в уголке чужих губ смазанный поцелуй-приветствие, прошептав до лживости нежное:             — Я скучал.       А Янг смотрела на него и молчала. Она чувствовала, как от слов и действий Форда мозги становятся сахарной ватой, как дрожат и подгибаются собственные ноги. Алиса была близка к тому, чтобы выблевать остатки своего сгнившего сердца прямо ему под ноги. Но вместо этого из ее рта выпало липкое, словно желе (которое после невозможно будет собрать с пола, не вымазавшись) и грязное:             — Я тоже.             — Значит, мир? — попытался угадать Крис, — Или есть какие-то условия?             — Чтоб тебя перешел огромный горный тролль, но ты получил минимальные повреждения, — обвивая чужую сильную шею своими руками, отозвалась слизеринка.             — Тебя ведь что-то беспокоит. Меня смог заменить кто-то другой?             — Не говори глупостей. Ты ведь знаешь, что дело не в этом. Дело в том, что я выгляжу глупо.       Она прошептала это, уткнувшись в шею наклонившегося к ней парня, и Форд почувствовал, как по щеке Алисы скатилась слеза.