[ 22 ] : Проданные законы и влияние

      Ситуация начинала выходить из-под контроля: кроме дементоров в Хогвартсе «поселились» еще и авроры.       Они ходили на лекции, водя учеников строем и охраняя их, задавали профессорам вопросы и к концу следующей недели пришли к выводу, что убийцей был оборотень.       А Адэрли не знала, насколько должно быть все равно на смерть подростка и насколько сильным должно быть давление со стороны школы, чтобы раны от Стилклоу списали на оборотничество — первую возникающую в голове мысль, — лишь бы не проводить более тщательное расследование.       Но проверка только подтверждала догадки: в ночь Хэллоуина было полнолуние. Но все это скрывалось, и лишь иногда Доминика догадывалась о продвижении расследования по лицам сопровождавших их до кабинетов мракоборцев.       А Призраки, выглядывая из тени, боялись.       Боялись спросить Хантэра о его причастности к убийству. Боялись поинтересоваться, кто отдал ему такой жестокий приказ (хотя ответ появлялся в голове самостоятельно). Боялись, что это расследование разобьет все те шкафы, в которые Призраки так старательно затолкали все свои скелеты, и что кости, оказавшись на свободе, начнут танцевать под всеобщее неодобрение.       Но это было лишь вопросом времени. «Скелеты» глубоко в шкафах уже искренне верили, что живы, и в кромешной темноте деревянной «коробки» пересчитывали друг другу кости, стараясь запомнить каждую чужую ошибку.       А студентов Слизерина и Когтеврана тем временем конвоем вели на лекцию к Миен Дэй.       Это было не по расписанию и тем более вряд ли по закону — совмещать занятие восьмого курса и седьмого. Но аврорам нужно было задать прорицательнице пару вопросов, и поэтому студенты, которых нужно было чем-то занять до наступления комендантского часа, просто шли следом, стараясь не напоминать о себе.       И только Ли, «мистер Ли», «сын действующего Министра Магии Великобритании» и его «друзья» были вне закона.       Они стояли на лестнице возле входа в класс Прорицаний и смеялись, самодовольно выпуская сигаретный дым прямо в лица проходящих мимо студентов и авроров. Они шумели, мешая До вслушиваться в разговоры старающихся игнорировать Хантэра мракоборцев о каком-то совмещении двух последних курсов, и идущей в самом конце своего факультета Адэрли вдруг показалось, что Ли подавился новой порцией дыма, заметив в этой толпе ее.       «Друзья» Ли, словно по команде, слились с уходящим вперед Слизерином. В класс, следом за «змеями», зашли и когтевранцы. И только Хантэр, пропустив внутрь заканчивавшего цепочку аврора, остановился прямо перед закрывшейся дверью, туша сигарету о каменные перила лестницы и спрашивая прямолинейное:             — Между тобой и Уайтом что-то есть?       Между ней и Уайтом? Между ней и этим невозможно теплым парнем Кэвином, который иногда больше напоминает солнце, чем человека? С этим незнакомцем, который вступил ради нее в Призраки Прошлого?             — Нет, между нами ничего нет.       Доминика произнесла это отстраненно, как самый очевидный факт, и вдруг почувствовала, как заставила себя сдержать последние два слова, которые не несли в себе правды, но должны были уколоть Ли в самое больное место: «к сожалению».             — Врешь. Иначе почему ты позволяешь ему прикасаться к тебе, хотя я за все годы прикоснулся к тебе всего три раза?             — И все эти разы, заметь, были далеко не по моей воле.       Он сверлил ее взглядом, и Доминике хотелось отвернуться. Но Адэрли было известно, что отвести в подобном случае глаза — значит признаться во лжи. А она не лгала, и поэтому заставила себя не мигая смотреть на Хантэра.       От столкновения с ее внутренним холодом его серые зрачки потемнели, став почти черными, и брюнетка внезапно подумала, что гнев ему идет, а это большая редкость.       Но когтевранка действительно говорила правду. Каким бы чудесным не был Кэвин, она никогда не рассматривала его как что-то большее, чем просто друг, потому что в голове у нее всегда было несколько правил.       Первое: «не привязываться», что означало «при малейшем появлении чувств как собственных, так и чужих, разворачиваться и уходить по-английски, никогда больше не выходя на связь».       Не договаривать и не договариваться. Уметь сдерживать обещания, а значит ничего и никому не обещать. Потерянно стоять в пять утра на улице в чужом городе и чувствовать, как соленые слезы смывают старательно нанесенный макияж. А по вечерам вместе с косметикой стирать и свою маску.       Второе: «не привязываться», что означало «избегать любой близости, ведь поводы волноваться за себя исчезают, если ты ни в кого не влюблен».       Пить напитки только со льдом. Отвечать на вопросы только по необходимости и ради приличия, но никогда не переходить на личное.       Эти люди ей не нравятся. Она ими не дорожит. И Адэрли также не знает, что такое должно случиться, чтобы она вдруг стала искренне доверять хотя бы кому-то из окружающих ее людей.       Третье: «не привязываться», что означало «терпеть все, даже если очень больно».       Использовать заглушающие чары и запирающие заклятья, пока в груди что-то перекатывается и ноет. Временами сильнее, временами слабее, но все это хронически.       Хронически, как мигрени ее отца, как ее собственные синяки-ссадины по всему телу. Она не выглядит здоровой. Вся какая-то болезненно худая, бледная и уставшая.       Но, в отличие от других, она это не романтизирует. Ей никогда не хотелось быть «синдромом отличника в чистой форме» с замерзшим взглядом.       Четвертое: «не привязываться», что означало «быть одинокой».       Ловить на себе эти оценивающие взгляды и сжимать зубы от несмываемого ощущения липкости на всем теле.       Ей мерзко.       Ее интересует только один вопрос:       Что именно из всего произошедшего с ней случилось, что сама идея близких отношений теперь внушала ей такое отвращение?       А Хантэр ее не понимал.       Он просто жил в другом мире, в котором привязанность к другому человеку была на самом деле маниакальным влечением, попыткой получить недоступное и своеобразной игрой, в которую Доминика никогда не играла, хоть и знала все правила наизусть.       Она нравилась Ли только за свои острые ответы и потому, что была единственной, кто еще не побывал в его постели после (далеко не первого) предложения о совместной ночи. И, вспоминая это, Адэрли еще больше погружалась в то липкое и затягивающее болото из оценивающих ее тело взглядов.       Когтевранка, пытаясь перевести тему, сделала к шатену шаг вперед. Аккуратно и медленно, но стук каблуков на черных с вытянутым носком ботинках все равно эхом отпечатался на стенах в коридоре:             — Это ведь ты убил Милли Лаберт?       А вместо гнева на лице слизеринца теперь был абсолютный азарт, который все всегда замечали у Форда. Отвечая, Хантэр слегка наклонился вперед, используя небольшую разницу в росте, и с оскалом четко прошептал ей в лицо:             — Кто знает, Микки. Попробуй докажи.       И Доминика вдруг почувствовала, как смесь страха и отвращения сковывает ее тело, не позволяя ответить. Убийцей Милли Лаберт был он, она почти прочитала это в чужих серых глазах. Но Ли не боялся и, что было самым ужасным, даже не испытывал чувства вины.       Он оставил ее в коридоре, исчезнув за дверью в класс первым, а уже через несколько минут Доминика сидела и, ковыряя пером пергамент, старалась не вслушиваться в новые сплетни, чьим поводом стал труп их однокурсницы, еще недавно лежавший в коридоре.       Последнюю лекцию перед ужином этим поздним вечером вела Миен Дэй. Женщина молча ждала, пока все запишут то, что видят в своих хрустальных шарах, и неестественно улыбалась, словно ее губы с силой растягивали в стороны невидимые нитки. А Доминика, наблюдая больше за профессором, чем за своим туманным будущим в шаре, узнавала взгляд Миен, потому что у нее самой он был такой же:       Стеклянный взгляд лгуньи.       Внезапно кто-то поднял руку, и за спиной Адэрли послышалось вызывающее:             — Профессор Дэй, раз нас всех теперь еще сильнее окружают стражи Азкабана, не могли бы Вы рассказать про них подробнее?       Рыжеволосая женщина, положив ладонь на ладонь и опустив руки вниз, вежливо (и снова фальшиво) улыбнулась. В ее застывшем взгляде по-прежнему не было даже намека на улыбку, но ее губы продолжали растягиваться в стороны, теперь обнажая еще и белые острые зубы.             — Что именно Вас интересует? Только дементоры или Азкабан в том числе?             — Нас интересует все.       Внезапно улыбка исчезла с ее лица и профессор со всей серьезностью заговорила:             — Как известно, Азкабан — это тюрьма для нарушивших законы магического мира волшебников, охраняемая дементорами. Эти существа, преобразующие нашу боль в свою силу, подчиняется только Министерству Магии, но кроме них в Азкабане есть и мракоборцы. Именно авроры занимаются распределением заключенных по камерам и контролем над тем, чтобы узники вышли на свободу сразу после отбытия своего тюремного срока, потому что дементоры никого добровольно отпускать не хотят, — профессор опустила безэмоциональный взгляд в пол, словно задумалась, и добавила: — Как правило, в Азкабан попадают волшебники, совершившие не по-человечески жестокие преступления.       Из класса раздался еще один голос, но на тот раз вопрос задавал Хантэр:             — Тюрьма Азкабан была построена специально для этих целей?       А повернувшаяся к шатену Адэрли увидела в чужих глазах больной азарт. Он издевался, и сидящий рядом с ним Каспер не игнорировал это, а поощрял молчанием, словно разрешая Ли говорить.       Дэй, словно заметившая это тоже, снова расползлась в неестественной улыбке.       Было видно, что она испытывает недюжинное любопытство касательно причин хорошего настроения некоторых из своих учеников. И если бы это не запрещали законы, то Миен бы с удовольствием вскрыла Касперу и Хантэру черепные коробки, чтобы вытащить оттуда их каждую треклятую мысль.       А улыбка ведьмы тем временем все больше напоминала звериный оскал.             — До пятнадцатого века никто не слышал о таком месте, как «Азкабан», а сам остров ни разу не наносился на географические карты как колдунов, так и маглов. Тем не менее, этот остров в Северном море, как и сама треугольная крепость на нем, были созданы с помощью магии. Это был дом колдуна по имени Экриздис.             — Тот самый Экриздис, который из-за жестоких убийств считался психопатом среди магов? — теперь уточнял именно Каспер.             — На самом деле, о нем мало что известно, — продолжила Дэй, — потому что с тех времен не осталось свидетелей. Не осталось тех, кто попал бы к нему на остров и выжил. Мы знаем, что Экриздис был сильным волшебником, который практиковал наихудшие виды Темной магии. Он жил на этом острове посреди океана совершенно один и, чтобы хоть как-то себя развлечь, заманивал к себе магловских моряков, а затем, как верно отметил мистер Хилл, пытал их и убивал. Только после его смерти, когда маскирующие чары развеялись, Министерство Магии обнаружило остров и воздвигнутое на нем строение. Люди, расследовавшие этот случай, отказались комментировать то, что они обнаружили внутри крепости. Все это еще больше омрачал тот факт, что остров был заполонен дементорами, которых призвали туда чужие страдания и боль. Многие авторитетные волшебники того времени были уверены, что остров является «обителью зла», и лучшим решением будет его уничтожение. Другие же опасались того, что может случиться, если лишить дома такое большое количество дементоров. Они были уже настолько сильны, что не представлялось возможным их уничтожить, поэтому многие боялись, что дементоры начнут мстить, если лишить их дома, к которому они привыкли. Исследователи того времени считали, что стены здания, пропитанные страданиями и болью, удерживают дементоров. Кроме того эксперты, изучающие воздвигнутые с помощью Темной магии здания, утверждали, что уничтожение Азкабана может плохо закончиться. Поэтому крепость осталась целой, и по сегодняшний день служит самым крупном местом обитания дементоров, если не считать Зал Суда в Министерстве Магии, — профессор, словно внезапно что-то вспомнив, обратилась к Хантэру: — Мистер Ли, может быть Вы расскажете нам, почему в Министерстве Магии появились «ручные» дементоры?             — Я не знаю, профессор Дэй, — пожал плечами слизеринец, — Мне известно только то, что они остались там с тех времен, когда существовала Комиссия по учету магловских выродков и когда Верхновным Судьей Визенгамота была Долорес Амбридж.             — Более того, мистер Ли, они не просто остались, но и значительно увеличились в количестве, — с усмешкой произнесла рыжеволосая женщина, словно намекая на сходства времен, — Так вот об Азкабане. Был в магической Англии такой диктатор-министр как Дамокл Роули, пришедший к власти за счет антимагловской предвыборной кампании. Именно он был тем, кто ради проверки треугольного здания и вреда дементоров для людей заключил в Азкабан первую партию преступников.       С передних рядов послышался робкий голос какой-то когтевранки:             — И что с ними стало?..             — Больше их никто не видел, — сразу же, с как будто бы отыгрываемой грустью, отозвалась Миен, — И если они не были опасными психами ранее, то, несомненно, стали такими вскоре после прибытия в Азкабан. К слову, следующий министр, Элдрич Диггори, тоже решил лично посетить Азкабан, который, казалось, вполне неплохо справлялся со своими обязанностями. Но после прибытия на место Диггори сразу же понял, почему из тюрьмы никто даже не пытался сбегать: большинство заключенных давно сошло с ума, а прямо рядом с тюрьмой хоронили тех, кто умирал от отчаяния. Вернувшись в Лондон, Диггори создал комитет, от которого требовалось отыскать замену Азкабану или, по крайней мере, исключить дементоров из охранной системы заключенных. Эксперты объяснили министру, что дементоры до сих пор не покидали остров только потому, что для них регулярно поставлялись души заключенных, которыми они питаются, и что если не держать в Азкабане преступников, то дементоры, вероятнее всего, покинут остров и непременно отправятся на материк. Однако Элдрич Диггори был слишком напуган тем, что увидел в Азкабане. Несмотря на мнение экспертов, он надавил на комитет, чтобы те начали поиски решения проблемы. Но, к сожалению, прежде чем комитет смог что-либо сделать, у Диггори нашли драконью оспу, от которой он вскоре умер. С тех пор, вплоть до момента прихода к власти Кингсли Бруствера, ни один из министров магии никогда всерьез не рассматривал вопрос о закрытии Азкабана. Они закрывали глаза на бесчеловечные условия в тюрьме и даже разрешили с помощью магии расширить крепость. Помимо всего этого, приказали посещать остров как можно реже, потому что нахождение человека в одном здании с таким огромным количеством дементоров пагубно влияет на состояние здоровья. Большинство из этих политиков оправдывало себя успешным функционированием тюрьмы, ведь ни одному заключенному еще не удалось оттуда сбежать, и люди им верили. Таким образом прошло почти три столетия, прежде чем из Азкабана начали совершаться успешные побеги. Барти Крауч-младший, известный последователь Волан-де-Морта, смог тайно выбраться на свободу, обменявшись внешностью с помощью Оборотного зелья со своей матерью, пришедшей навестить его в тюрьме. Слепые и не различающие людей дементоры не смогли этого заметить, да и никто никогда бы не смог такое даже предположить. Вскоре был совершен второй побег, еще более гениальный и впечатляющий, когда крестному всем известного Гарри Поттера Сириусу Блэку удалось сбежать от дементоров в одиночку. Поскольку дементоры не реагируют на животных, Блэк, используя свою анимагическую форму, смог проскользнуть мимо них. А во время войны с Волан-де-Мортом дементоры перешли на сторону Темного Лорда, потому что он обещал им бесконечное количество человеческих душ и полную свободу действий. При действующем Министре Магии господине Ли, Азкабан был частично очищен от дементоров. Хотя остров по-прежнему используется в качестве тюрьмы, внутри его по-прежнему охраняют дементоры, а снаружи –мракоборцы, дежурящие посменно. Поскольку дежурящие в Азкабане авроры стали реже сталкиваться с демерторами, это также уменьшило пагубное влияние на их здоровье. И, что самое важное, после введения такой системы еще не произошло ни одного побега.       Миен Дэй замолчала, закончив историю, и Доминика, до этого сидевшая с опущенной головой (словно прячась), снова повернулась и взглянула на Каспера.       А Хилл сидел и делал вид, словно недавнее убийство Милли Лаберт — совсем не его рук дело (пусть даже и косвенно).       И Адэрли с невозможностью сказать правду смотрела, как слизеринец словно растворялся в вечернем тумане, который застилал замок, и прятался в чужих перешептываниях-сплетнях, уверенный в своей безнаказанности.