Часть 49

Глава 49.

Их страсть, как лава, выплеснулась из тесного пространства прихожей в гостиную. Одежда, сброшенная на пол, отмечала их путь. Воздух был густым и сладким от дыхания, смешанного с ароматом ее духов и его одеколона. В полумраке комнаты, освещенной лишь уличными фонарями, их тела сплелись в древнем, яростном танце. Но вдруг Блум замерла. Она оторвалась от него и, скользнув вниз, приникла губами к его животу, чувствуя, как вздрагивают под ее прикосновением напряженные мышцы. — В прошлый раз... это было нечестно, Скай, — вдруг вырвалось у нее, ее голос прозвучал приглушенно, пока ее губы исследовали его горячую кожу. Он опешил, его тело, всё еще пылавшее от желания, замерло на секунду. Его рука, запутанная в ее шелковистых волосах, ослабила хватку. — В смысле? О чём ты? — его голос был хриплым, сбитым с толку. Она подняла на него глаза, и в ее взгляде, озаренном серебристым светом луны, пробивавшимся сквозь окно, не было и тени игры — только серьезность и давняя, затаенная обида. — Ты довел меня дважды... почти до потери сознания. А сам получил удовольствие только один раз. Это нечестно. Он рассмеялся, коротко и нервно, ожидая, что это шутка. Но ее выражение лица не изменилось. Прежде чем он успел что-то сказать, она решительно толкнула его в грудь. Он, не ожидая этого, потерял равновесие и грузно сел на край дивана. И прежде чем он смог прийти в себя, она была уже на коленях перед ним, между его расставленных ног. Ее поцелуи, горячие и влажные, снова обрушились на него — на шею, на грудь, на напряженные мышцы живота, неумолимо спускаясь всё ниже. «Нет», — пронеслось в его голове, когда он почувствовал, как ее уверенные пальцы скользнули под резинку его боксеров, приспуская их вместе со штанами. — «Не ты. Только не ты». И когда он увидел, как она опускает лицо вниз, с решимостью и желанием отдать ему всё, что он когда-то требовал так грубо и легко от других, что-то в нем сломалось. Не желание — оно пылало с невероятной, животной силой, — а нечто более глубокое, человеческое. — Нет! — его голос прозвучал резко, почти отчаянно. Его руки схватили ее за плечи, мягко, но с непререкаемой твердостью приподнимая ее, отстраняя от себя. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из стыда, страха и какой-то первобытной, инстинктивной защиты. — Только не ты, — прошептал он, его дыхание сбилось, сердце бешено колотилось где-то в горле. Он видел ее растерянность, ее начинающую закипать обиду, и поймал ее взгляд, не позволяя ей отвести глаза. — С другими... я не задумывался. Мне было всё равно. Но сейчас... я не могу. Я не могу представить тебя там. На коленях. Передо мной. Он провел рукой по ее щеке, его пальцы дрожали, но прикосновение было невероятно нежным. — Потому что ты не «другие». Ты — всё. И я не позволю даже тебе... унижать тебя. Даже если ты сама этого хочешь. Особенно если ты сама этого хочешь, чтобы что-то доказать или сравняться со мной в какой-то несуществующей игре. Я не заслужил этого от тебя. И ты — тем более. В его словах не было отказа или холодности. В них было нечто большее — болезненная, искренняя переоценка всех его прошлых принципов, всех его привычек, ради одной-единственной женщины, которую он поставил на пьедестал так высоко, что даже ее собственная, добровольная преданность казалась ему осквернением. В этот момент он защищал ее... от призраков его же собственного прошлого, от самой себя.