Глава 3. Грех и плоть

      Прошло несколько недель. Их брак был оформлен холодно и официально, как и их сделка. Гермиона переехала в поместье Малфоев, в свои собственные покои, которые были роскошны, но ощущались как тюрьма, как позолоченная клетка. По утрам они встречались за завтраком в огромной, пугающе тихой столовой. Звон серебряных приборов о фарфор казался невыносимо громким.       — Заседание подкомитета по магическим существам сегодня в три, — говорил он, не глядя на неё, просматривая «Пророк». — Хоукворт будет против. Я подготовил досье на его зятя. Ты должна упомянуть о незаконной торговле гиппогрифами, не вдаваясь в детали. Он поймёт.       — Хорошо, — отвечала она, и её голос звучал чужим.       Он отложил газету, и его пальцы, длинные и утонченные, на мгновение провели по виску, отбрасывая со лба непослушную прядь белокурых волн. Эта маленькая, неосознанная привычка заставляла что-то сжиматься внутри нее — досадливое, назойливое признание его отталкивающего совершенства. Она ненавидела эти мгновения, когда ее взволнованный взгляд цеплялся за подобные мелочи.       Это были их разговоры. Сухие, деловые, лишённые всего человеческого. Она видела Драко лишь мимолетно, и каждый раз ловила на себе его быстрый, оценивающий взгляд, будто он проверял, не дала ли она слабину, не передумала ли. Эти взгляды и невидимые нити ритуала связывали её сильнее цепей.       Но невидимые нити ритуала связывали их. Иногда ночью ей снились его руки. А просыпалась она с влагой между ног и жгучим стыдом.       Однажды поздним вечером она сидела в своей гостиной у камина, пытаясь читать отчет, когда дверь открылась без стука. На пороге стоял Драко. На нем не было мантии, лишь темные брюки и незастёгнутая рубашка, обнажающая гладкую, бледную кожу груди и тот разрез между ключицами, что ей вдруг до боли захотелось провести языком. В его глазах не было деловой холодности. Там бушевал знакомый, опасный шторм.       — Очередной закон о гиппогрифах не прошел, — произнес он, его голос был низким и немного хриплым. — Рабастан Лестрейндж и Нотт Старший заблокировали. Но завтра я сломаю их сопротивление. У меня есть на них компромат.       Он сделал шаг в комнату, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком.— Но сейчас… сейчас я хочу получить плату за сегодняшнюю работу.       Гермиона медленно закрыла книгу. Сердце заколотилось в груди, но не только от страха. От предвкушения, которое она в себе ненавидела.       — Это не входило в условия, — сказала она, пытаясь сохранить холодность.       — В условия входило «супружество», — он подошел к ее креслу, его тень накрыла ее. — А в супружестве, как я слышал, бывает близость. Особенно когда одна из сторон… горит от желания.       Его рука протянулась, и он провел тыльной стороной ладони по ее щеке. Прикосновение было обжигающим. Она отшатнулась, но ее тело вспомнило это. Вспомнило боль и наслаждение ритуала.       — Не притворяйся, что тебе не любопытно, Гермиона, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание, пахнущее мятой и дорогим виски, коснулось ее губ. Прядь волос упала ему на глаз, и ее пальцы сами по себе задрожали с подавленным желанием откинуть ее назад. — Не притворяйся, что твое тело не ждало этого. Я чувствую это. Руны… они связывают нас.       И, прежде чем она нашла слова для возражения, его губы нашли ее губы.       Этот поцелуй был совсем иным. Не яростным захватом, как в ритуале, и не холодным касанием. Он был… исследующим. Голодным. Его язык скользнул в ее рот, требуя ответа, и к ее ужасу, она нашла его. Ее губы разомкнулись, ее собственный язык встретился с его в немом, стыдном признании. Руки ее повисли в воздухе, а потом одна из них сама поднялась и впилась пальцами в его распахнутую рубашку, чувствуя горячую кожу на его груди.       Он застонал от этого прикосновения, глубокий, животный звук, и прижал ее к себе. Его руки скользнули вниз, схватили ее за бедра и подняли, посадив на широкий подлокотник кресла. Ее ноги инстинктивно обвили его талию.       — Я думал о тебе, — бормотал он между поцелуями, срывая с нее простую домашнюю тунику. Его губы спустились на ее шею, оставляя влажные, горячие следы. — О том, как ты вздрагиваешь, когда я вхожу в тебя. О том, как ты стонешь.       Его слова должны были унижать, но они лишь подливали масла в огонь ее позорного возбуждения. Он откинул ее голову назад и взял в рот ее сосок, лаская его языком и слегка покусывая. Волна удовольствия заставила ее выгнуться и издать сдавленный крик. Ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая.       — Драко… — его имя вырвалось у нее, как мольба.       Он поднял на нее взгляд, его серебряные глаза были почти черными от расширившихся зрачков. В них была не только похоть. Была какая-то отчаянная, неистовая нежность, которую он не мог скрыть.       — Скажи, что хочешь этого, — приказал он, но в его голосе слышалась мольба.       Она не смогла солгать. Не сейчас. Ее тело было его сообщником.       — Я хочу, — прошептала она, и это было похоже на капитуляцию.       С торжествующим рычанием он расстегнул свои брюки. На этот раз он не был грубым. Он был неумолимым. Он направил свой член к ее влажному, готовому входу и вошел в нее одним долгим, плавным, потрясающе глубоким движением.       Оба застонали одновременно — он от блаженства, она — от шока и нахлынувшего немедленного удовольствия заполненности. Не было боли, только оглушительное чувство правильности, совершенной совместимости, будто их тела были созданы друг для друга.       Он начал двигаться, и это был не ритуальный ритм, а танец. Глубокий, томный, бесконечно сладостный. Его руки держали ее за бедра, его лоб упирался в ее. В полумраке комнаты его профиль казался высеченным из мрамора — высокий лоб, прямой нос, упрямый подбородок. Совершенный и неприступный. И все же сейчас он был здесь, с ней, его дыхание смешивалось с ее дыханием, а на его лице читалась та же одержимость, что пожирала ее изнутри. Он смотрел ей в глаза, и она видела в его взгляде все — и его проклятую, всепоглощающую страсть, и его ненависть к самому себе за эту слабость.       — Ты… ты разрушаешь меня, Грейнджер, — прошептал он, его бедра двигались с гипнотической медлительностью, каждый толчок задевал какую-то невероятно чувствительную точку глубоко внутри нее.       — И ты… меня, — выдохнула она, ее ноги плотнее сомкнулись на его пояснице.       Он ускорился, и наслаждение стало нарастать, горячее и острее, чем в прошлый раз. Ее сознание кричало о предательстве, о том, что она наслаждается телом человека, купившего ее. Но ее тело парило, каждое прикосновение его рук, каждый толчок его бедер, каждый его прерывистый стон приближали ее к краю.       — Кончай со мной, — его голос сорвался. — Пожалуйста.       И на этот раз ее оргазм не был вызван магией или приказом. Он нахлынул сам, сокрушительный и всепоглощающий, заставивший ее закричать его имя, вцепиться в него, как в единственную опору в бушующем море удовольствия. Ее внутренние мышцы сжались вокруг него, и он, с громким, сдавленным рыком, излился в нее, его тело затряслось в конвульсиях, его лицо было искажено гримасой чистого, незащищенного экстаза.       Он не отпускал ее, тяжело дыша, его лицо было зарыто в ее шее. Она чувствовала, как его сердце бешено колотится о ее грудь.       — Я ненавижу это, — прошептала она в тишину, разбитым голосом, все еще держась за него. — Я ненавижу, что мне это нравится.       Он медленно поднял голову. Его рука дрожала, когда он отодвинул с ее лица мокрую прядь волос.       — Я знаю, — его голос был тихим и хриплым. — Я тоже.       Но он все еще был внутри нее. И он не спешил уходить. И в его глазах, когда он смотрел на нее, не было ни капли сожаления. Только голод, который ни одна их сделка не могла утолить.       Ее рука, все еще вцепившаяся в его плечо, скользнула вверх, коснувшись на мгновение влажной кожи у его шеи. Она ненавидела его. Ненавидела эту власть, которую он имел над ее телом. Но больше всего она ненавидела тот факт, что под пальцами он ощущался как единственная твердая, неоспоримая реальность в ее рушащемся мире.