Глава 4. Узы Плоти и Воли

      Гермиона сидела за своим бюро в поместье Малфоев, уставившись на брачный контракт. Ее взгляд был прикован к одному конкретному пункту, написанному мелким, изящным почерком на древнем пергаменте, который она до этого упускала из виду, ослепленная перспективой политической власти.              «...и да будет союз скреплен Пламенем Семи Луниксов, дабы магия рода укоренилась в новой почве прочно и нерушимо. Сила договора будет полной лишь по совершении семи актов зачатия в соответствии с древними уставами...»              Семь. Семь раз. Они совершили это лишь дважды. Пять раз ей предстояло пережить это снова. Это знание повисло в ее сознании тяжелым, горячим камнем.              Внезапно дверь в ее кабинет распахнулась. На пороге стоял Драко. Его волосы были растрепаны, словно он постоянно проводил руками по ним, а в глазах стояло знакомое дикое напряжение. Он дышал чуть учащенно, будто пробежал марафон.              — Ты читаешь контракт, — констатировал он. Это не было вопросом. Он подошел к ее столу, его пальцы сжали край полированного дерева так, что костяшки побелели.              — Семь раз, Малфой? — ее голос дрожал от ярости и чего-то еще, чего она не хотела признавать. —Это что, шутка?              — Это необходимость, — его ответ был резким, но в нем слышалась та же усталость, что и в ее сердце. — Ритуал «Пламени Семи Луниксов» требует семи циклов, чтобы магия моего рода... обновилась, очистилась в крови нашего ребенка. Меньшее — риск. Риск выкидыша. Риск того, что магия не приживется. Я не могу это допустить.              Он говорил о риске для наследника, но его взгляд, прикованный к ней, говорил о другом. Он словно видел в ней не сосуд, а единственный источник спасения, и это пугало ее больше всего.              — Я чувствую это, — прошептал он, делая шаг вперед. — Так же, как и ты. Руны... они требуют завершения. Это не просто желание, Гермиона. Это голод. Магический голод.              И она чувствовала. Чувствовала, как под кожей, в местах, где были начертаны бледные следы рун, начиналось легкое, навязчивое жжение. Свободный, тянущий комок в низу живота. Ее тело, ее проклятая магия, уже жаждала его прикосновения, чтобы утолить эту боль.              Он обошел стол и встал перед ней. Его рука дрогнула, прежде чем он коснулся ее подбородка, заставив ее поднять голову.       — Третий раз, — сказал он, и его голос был низким и хриплым. — Мы не можем это откладывать. Магия не ждет.              На этот раз она не сопротивлялась. Не было сил. Ее воля была ослаблена этим магическим зовом, а тело — предательски ожившим при его близости. Она позволила ему поднять себя за руку и повести в его покои.              Он прижал ее к стене в своем кабинете, его губы нашли ее губы в поцелуе, который был не исследованием, а требованием. В нем не было нежности, только отчаянная, яростная нужда. Его руки рвали на ней одежду, и она помогала ему, ее пальцы лихорадочно расстегивали его рубашку.              — Я ненавижу себя за то, что хочу этого, — выдохнула она ему в губы.              — Знаю, — он прошептал. — Но твое тело... твое тело умнее тебя.              Его руки, срывая последние преграды из ткани, обнажили ее грудь. Он оторвался от ее губ, и его взгляд, тяжелый и полный темного огня, скользнул вниз. Он сжал ее грудь в своих больших ладонях, грубо, почти до боли, заставляя ее ахнуть. Ее соски, уже твердые и чувствительные, болезненно уперлись в его пальцы.              — Такая отзывчивая, Грейнджер, — проворчал он хрипло. — Вся твоя гордость, весь твой ум... тают на моих ладонях.              Он склонился, и его горячий, влажный язык обхватил один напряженный сосок. Он не просто лизал его; он сосал, яростно и глубоко, втягивая темно-розовую ареолу в рот, заставляя ее вскрикнуть и выгнуть спину. Боль и удовольствие слились в один ослепительный шквал. Ее пальцы впились в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать сильнее.              Затем он сменил грудь, но перед этим его большой палец грубо закрутил вокруг мокрого, распухшего соска, который он только что покинул, вызывая новый, сдавленный стон. Он не сводил с нее глаз. Его серые глаза, казалось, пожирали каждую ее гримасу, каждый вздох, каждое непроизвольное движение бедер. Он снова взял ее сосок в рот, посасывая и покусывая его, пока она не застонала непрерывно, ее глаза закатились, а голова в беспамятстве облокотилась на стену. Он видел, как ее зрачки расширились, как губы приоткрылись в беззвучном крике, и в его взгляде читалось мрачное торжество — торжество от того, что он может так владеть ее телом, сводя ее с ума.              — Драко... пожалуйста... я не могу больше ждать... — ее мольба была бесформенной, потерянной.              С рычанием удовлетворения он отпустил ее грудь, с которой стекала слюна, и опустился на колени. Он резко раздвинул ее ноги, его руки впились в ее бедра.              — Я вижу, как ты вся горишь, — просипел он, его дыхание обжигало ее внутреннюю поверхность бедер. — И то, какая ты мокрая для меня.              Он не стал медлить. Его язык, широкий и плоский, одним долгим, влажным движением провел по всей ее щели, от самого входа во влагалище до и без того напряженного клитора. Она вскрикнула, ее тело дернулось так сильно, что только его железная хватка удержала ее на месте. Ее соки текли по его подбородку, но ему было все равно.              Движения его языка стали более целенаправленными, более жестокими. Он не ласкал, а пил ее, вгрызаясь в ее плоть губами и языком, сосал ее клитор с такой же яростью, с какой сосал ее грудь. Он водил кончиком языка по ее входу, заставляя ее скулить от необходимости почувствовать его внутри, но не давая ей этого, только потирая и надавливая на чувствительный бугорок. Одной рукой он раздвинул ее малые половые губы, обнажая ее еще больше для своего развратного натиска, а пальцы другой впились в ее ягодицу, прижимая ее к его лицу.              — Да, вот так... корми меня своей похотью, Грейнджер, — его голос был приглушен ее плотью, хриплый и похотливый. — Кончай на мой язык. Я хочу почувствовать, как ты вся содрогаешься.              Его слова, грязные и прямые, завершили начатое. Ее тело взорвалось, сотрясаемое оргазмом, который вырвался из ее горла диким, нечленораздельным криком. Она билась в его руках, ее бедра судорожно сжимались вокруг его головы, а он не останавливался, пил ее конвульсии, пока последние спазмы не затихли, оставив ее дрожащей и полностью опустошенной, прислонившейся к стене.              Только тогда он поднялся, его лицо и подбородок блестели от ее соков. В его глазах читалась та же дикая, ненасытная потребность.              — Теперь ты готова, — прохрипел он, разворачивая ее к стене. — Теперь я возьму свое.              — Драко, пожалуйста... — она не знала, о чем просила. Остановиться? Продолжить?              Он поднялся, его глаза пылали в полумраке комнаты. Он развернул ее и с силой прижал к стене, ее щека прижалась к холодной деревянной панели.              — Третий из семи, Гермиона, — прошептал он ей на ухо, его твердый член упирался в ее ягодицы. — Прими это.              Он вошел в нее сзади одним долгим, растягивающим движением. Она вскрикнула, но крик превратился в стон. На этот раз ее тело было готово, влажно и горячо, и он вошел глубоко, почти безболезненно. Чувство заполненности было шокирующе приятным, почти блаженным.              Он начал двигаться, и его ритм был яростным, отчаянным. Его руки держали ее за бедра, его грудь прижималась к ее спине. Он говорил, его слова были обрывками мыслей, смесью гнева и одержимости.              — Каждый раз... это как сойти с ума... Я ненавижу эту власть, которую ты надо мной имеешь...              Следующий толчок был особенно сильным, заставляя ее взвыть.              — ...но боги, я живу только для этого... только чтобы снова чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего члена...              Его признания были одинаково унизительны как для него, так и для нее. Он терял контроль, и она это видела. Чувствовала. И это заставляло ее собственную страсть вспыхивать с новой силой. Ее тело откликалось на каждое его движение, ее стоны становились громче, а ее спина выгибалась от удовольствия.              Он одной рукой дотянулся до ее клитора, и его прикосновение, грубое и точное, стало последней каплей. Ее тело взорвалось, оргазм, более мощный, чем предыдущие, прокатился по ней, вырывая долгий, сдавленный крик. Ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его члена, и он, с громким, гортанным рыком, излился в нее, когда его тело напряглось в последнем, отчаянном толчке.              Он рухнул на нее, его вес придавил ее к стене, его дыхание было горячим и прерывистым у нее на шее. Они стояли так несколько минут, слившись воедино в тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием.              Когда он наконец вышел из нее, он медленно развернул ее к себе. Его лицо было бледным, а во взгляде стояло опустошенное изумление. Он поднял руку и почти с нежностью провел большим пальцем по ее мокрой от слез щеке.              — Три, — прошептал он. — Осталось еще четыре.              И в его голосе она услышала не торжество, а ту же самую обреченность, что съедала ее саму. Они были пленниками сделки, пленниками магии, и, что хуже всего, пленниками собственной плоти, которая, казалось, находила в этом аду свое личное, извращенное счастье.       На следующее утро после третьего ритуала Гермиона с трудом поднялась с постели. Тело ломило, а разум отказывался прочищаться. Она смотрела на своё отражение в зеркале, пытаясь найти в глазах ту девушку, что когда-то сражалась в Подземелье. Теперь она видела лишь бледную женщину с тёмными кругами под глазами и бледными, едва заметными шрамами-рунами на коже — вечным напоминанием о договоре.       В Министерстве её встретили взглядами — одни с осуждением, другие с подобострастием. Шёпот за спиной: «Смотри, это леди Малфой. Говорят, Малфой провёл её закон о гиппогрифах за одну ночь. Интересно, какой ценой?» Она шла, гордо подняв голову, но внутри всё сжималось от стыда. Она добилась своего. Её законопроекты утверждали. Но каждая победа теперь отдавала горечью унижения. Она платила за каждую уступку Визенгамота своим телом, и все об этом знали.