Глава 5. Метка Собственника

      Четвертый акт был отмечен новой гранью в поведении Драко. Если раньше в его действиях сквозили отчаяние и гнев, теперь к ним добавилась холодная, отточенная одержимость. Он стал следить за ней, как сокол за добычей. Она чувствовала его взгляд на своей спине во время ужинов, он появлялся в дверях ее кабинета без причины, будто проверяя, на месте ли его собственность.              За день до этого они посетили благотворительный прием в Министерстве, посвященный как раз-таки ее новому закону о гиппогрифах. Гермиона в роскошном платье цвета слоновой кости улыбалась чиновникам, пожимала руки и принимала поздравления. Она чувствовала себя пешкой в собственном триумфе.              И сквозь этот шум и гам она всегда ощущала его. Драко был тенью у ее плеча. Его рука лежала на ее талии не как жест супружеской нежности, а как тяжелая и холодная печать собственности. Когда к ней подходил пожилой лорд Селвин, Драко пальцами слегка нажал на ее бок, будто напоминая: «Ты моя, и этот старик тоже под моим контролем».              — Моя жена вложила всю душу в этот проект, — говорил он голосом, сладким как мед и ядовитым как цикута. — И, как видите, ее... усердие... принесло плоды.              Он посмотрел на нее, и в его серебряных глазах она прочитала не гордость, а торжествующее собственничество. Она улыбалась, пока губы не затекали от напряжения, а внутри все кричало от ярости и стыда. Каждое «поздравляем, леди Малфой» она слышала как «поздравляем, вы добились своего через постель своего мужа».              Именно поэтому, когда на следующий вечер он вошел в ее будуар без стука, у нее не осталось сил даже на протест. Публичное унижение подготовило почву для частного. Гермиона сидела в кресле у камина, читая. Она попыталась сделать вид, что не замечает его, но все ее нервы напряглись, как струны.       Он остановился позади ее кресла, его руки легли на ее плечи. Она вздрогнула, но не отшатнулась. Его пальцы начали медленно, почти гипнотически разминать ее напряженные мышцы.       — Законы о реформе магического образования прошли в первом чтении, — произнес он, его голос был ровным, но под ним чувствовалось скрытое напряжение. Твои маленькие революционные идеи скоро станут реальностью. Довольна?       — Я исполняю свою часть сделки, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Его прикосновения были слишком приятными, слишком расслабляющими.       — И я исполняю свою, — он наклонился так, что его губы почти коснулись ее уха. Его дыхание было горячим. — Но сейчас речь о другом. О четвертом акте.       Его руки скользнули с ее плеч вниз, к завязкам ее халата. Он медленно развязал их. Шелк с шелестом соскользнул с ее плеч, обнажая кожу. Она замерла, чувствуя, как по ее телу бегут мурашки.       — Встань, — приказал он мягко, но непреклонно.       Она повиновалась, позволив халату упасть на пол. Она стояла перед ним в одной тонкой ночной рубашке, чувствуя себя невероятно уязвимой под его тяжелым, собственническим взглядом.       — Сними, — сказал он, не отрывая от нее глаз.       Руки ее дрожали, когда она ухватилась за подол рубашки и натянула ее через голову. Теперь она была полностью обнажена перед ним в свете огня. Он медленно обошел ее, изучая каждую линию ее тела, как коллекционер рассматривает редкий артефакт.       — Ты становишься еще прекраснее, — прошептал он, его пальцы проследили путь вдоль ее позвоночника. — Знаешь, почему? Потому что ты уже моя. Полностью. И скоро твое тело начнет меняться. Наполнится жизнью. Моей жизнью.       Его рука легла плашмя на ее низ живота, прижимая ладонь к коже. Жар от его прикосновения заставил ее сглотнуть.       — Я буду следить за этим каждый день. Каждый час. Я буду измерять твой живот своими руками и целовать его, чтобы мой сын знал мои прикосновения.       Его слова были одновременно омерзительными и возбуждающими. Они рисовали картину такого глубокого, такого тотального владения, что от него перехватывало дыхание. Он повернул ее к себе, его глаза пылали в полумраке.       — Я хочу слышать, как ты просишь об этом. Скажи, что хочешь, чтобы я тебя оплодотворил.       Гермиона потупила взгляд, щеки ее пылали.       — Драко...       — Скажи это! — его голос прозвучал резко, но в нем слышалась не злость, а та же одержимая потребность. — Скажи мне грязные слова, Гермиона. Скажи, что ты хочешь мое семя в своей матке.       Она закрыла глаза, чувствуя, как влага стекает по ее внутренней стороне бедра. Ее тело предавало ее снова и снова.       — Я... я хочу, чтобы ты... кончил в меня, — выдохнула она, сжимая кулаки. Стыд жёг ее изнутри.       Усмешка тронула его губы.       — Этого мало. Скажи, для чего.       — Чтобы... чтобы твой наследник... оказался внутри меня.       Этого было достаточно. С рычанием он схватил ее, прижал к ковру перед камином и опустился на колени между ее ног. Он не стал снимать брюки, лишь расстегнул ширинку и освободил свой напряженный член. Он был большим и влажным на кончике.       Он раздвинул ее ноги так широко, как только мог, и приник к ней ртом. Но это не была ласка. Это было утверждение прав. Его язык впивался в ее плоть, грубый и требовательный, он вводил его внутрь, имитируя половой акт, заставляя ее кричать и извиваться. Он держал ее за бедра, не давая ей вырваться, его плечи силой удерживали ее ноги разведенными.       — Вот так, — рычал он, отрываясь, его подбородок блестел. — Вся мокрая для меня. Открытая. Готовая принять меня. Скажи, кому принадлежит эта киска?       — Тебе... — прошептала она, захлебываясь.       — Громче!       — Тебе! — она почти крикнула, и в ее голосе прозвучала ярость и отчаяние.       Он с удовлетворением хмыкнул и поднялся над ней. Он направил свой член к ее входу и вошел не сразу, а терся о него, размазывая по ней ее же соки, растягивая момент.       — Четвертый раз из семи, Гермиона, — прорычал он. — Четыре раза я заполнял тебя собой. Скоро ты будешь думать только обо мне. Дышать только мной.       Он вошел в нее одним долгим, глубоким толчком. Она вскрикнула, ее ноги обвились вокруг его талии. Он начал двигаться, и это был не танец, а триумфальное шествие. Каждый толчок был заявлением: ты моя, моя, моя. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был настолько полон голой, неприкрытой одержимости, что ей казалось, он проникает в самую ее душу.       — Ты будешь рожать моих детей, — говорил он, его бедра бились о ее с размаху. — Одного за другим. Я буду держать тебя беременной, круглой, толстой из-за моего ребенка. Ты будешь ходить по нашему поместью, и все будут видеть мое клеймо на тебе.       — Да... — это был не согласие, а стон, вызванный тем, как его слова и его тело доводили ее до исступления.       — Ты будешь моей женой, моей шлюхой, матерью моих детей! — его голос сорвался, его движения стали резче, быстрее. Он был близок. — Кончай со мной! Кончай, принимая мое семя!       Он вогнал себя в нее до предела, и она почувствовала, как он пульсирует, изливая в нее горячие струи. Ее собственный оргазм нахлынул сразу же, спровоцированный его грязными словами и этим чувством полного, тотального подчинения. Она кричала, ее тело выгнулось, ее ногти впились ему в спину.       Он рухнул на нее, его вес придавил ее к полу, его дыхание опалило ее ушную раковину. Он не двигался, оставаясь внутри нее, как будто боялся, что даже одна капля его семени пропадет зря.       — Четыре, — наконец прошептал он, его губы коснулись ее плеча. — Осталось всего три.       И лежа под ним, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из нее, Гермиона понимала, что он прав. Он не просто владел ее телом. Он заполнял ее собой. Своей одержимостью. Своим собственничеством. И самое ужасное было в том, что какая-то часть ее уже не хотела сопротивляться.