Глава 6. Наказание за опоздание

      Гермиона сделала это намеренно. Дебаты по бюджету закончились два часа назад. Теперь она сидела в своем министерском кабинете, уставившись в потолок, и наслаждалась тишиной. Здесь, среди груды бумаг и знакомого запаха чернил, она все еще была Гермионой Грейнджер. Советником. Победительницей. А не леди Малфой, не инкубатором, не разменной монетой в грязной сделке.              Она знала, что он ждет. Знала, что его маниакальная одержимость расписанием и контролем не потерпит опоздания. Но сегодня эта мысль не пугала, а бодрила. Этот маленький, никчемный бунт — лишний час, принадлежащий только ей — был глотком свободы. Она медленно собирала вещи, представляя, как он, наверное, ходит по гостиной, сверяясь с часами. И в этой мысли была горькая, ядовитая победа.              Конечно, она понимала, что за эту «победу» придется заплатить. Но она еще не знала, какую именно цену.              Часы в поместье пробили десять вечера, когда она, наконец, появилась в каминной сети гостиной Малфоев. Ее мнимое мужество мгновенно испарилось... Свет был приглушен. Драко сидел в кресле у мертвого камина, погруженный в темноту. В его руке бокал с огненным виски был полон, но, казалось, он не притрагивался к нему. Он не шевелился, когда она вошла, лишь его глаза, блеснувшие в полумраке, как у хищника, проводили ее от порога до центра комнаты.              — Три часа, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был громоподобен. —Где ты была?              Гермиона вздохнула, снимая мантию.       — На работе, Драко. Дебаты по бюджету. Я отправляла тебе сову.              — Я получил твою записку, — он медленно поднялся. Его фигура в темноте казалась больше, угрожающе. — В ней не было сказано, что ты задержишься до ночи. С кем ты была? С каким-нибудь рьяным клерком из Отдела магических существ? С МакЛаггеном? Он всегда смотрел на тебя с неприличным интересом.              Он подошел к ней, и она почувствовала исходящий от него холодный гнев, смешанный с чем-то диким и неконтролируемым.              — Это просто смешно, — попыталась она парировать, но ее голос дрогнул. — Я работала.              — Работала? — он оказался в сантиметре от нее, его пальцы впились в ее плечи, заставляя ее вздрогнуть от боли и внезапного страха. —Или искала повод избежать моего общества? Напоминать тебе, что твое место здесь? Что ты принадлежишь мне?              Прежде чем она успела ответить, он резко развернул ее и, с железной силой в руках, грубо прижал лицом к высокому стеллажу с древними фолиантами. Книги заскрипели на полках. Холодное дерево впилось в ее щеку, а его тяжелое тело придавило ее спину, не оставляя шансов на бегство.              — Драко! Отпусти меня! — попыталась она вырваться, но ее руки были заломаны за спину, его ладонь сдавила ее запястья.              — Замолчи, — его горячее, пропитанное виски дыхание обожгло ее ухо. — Ты думала, я не замечу, как ты вертишься перед ними? Как улыбаешься? Эта улыбка — моя. Этот взгляд — мой.              Его свободная рука скользнула вниз, грубо сжав ее ягодицу через ткань юбки. Он впился пальцами в ее плоть так сильно, что она вскрикнула.              — И эта упругая, соблазнительная плоть... она тоже принадлежит мне. И я напомню тебе об этом. Будешь чувствовать мое напоминание каждый раз, когда садишься за свой министерский стол.              Он отступил на шаг, резко задрал ее юбку, обнажив нижнее белье. Воздух коснулся кожи, и она содрогнулась.              Раз!              Первый шлепок его широкой ладони обрушился на ее правую ягодицу. Звук был оглушительно громким в тишине библиотеки. Острая, жгучая боль пронзила ее, заставив ахнуть. Но следом за болью, словно из самых глубин ее тела, поднялась волна постыдного, неконтролируемого жара.              Два!              Второй шлепок, еще сильнее, пришелся на левую сторону. Она вскрикнула, ее пальцы судорожно вцепились в корешки книг. Кожа под тонким шелком трусов запылала, а в низу живота закрутился тугой, сладкий узел желания.              Три!              Третий удар пришелся точно по центру, задев самую чувствительную область у входа в ее тело. Она застонала, громко и протяжно, ее колени подкосились. Она чувствовала, как по ее внутренней поверхности бедер стекает влага, смачивая шелк. Предательское тело отвечало на боль порочным возбуждением.              Четыре!              — Нет... остановись... — ее протест был слабым, безвольным. Она сама его не признала. Он шлепнул ее снова, и ее бедра сами потянулись навстречу его ладони, ища большего контакта, большей боли, которая превращалась в невероятное удовольствие.              Пять!              Последний шлепок был самым сильным, оглушающим. Он вогнал ее таз вперед, в жесткие полки. Яркая вспышка удовольствия смешалась с болью. Она закричала, ее тело затряслось в мини-оргазме, таком внезапном и интенсивном, что у нее потемнело в глазах. Она ощутила, как ее трусы стали мокрыми насквозь.              Он тяжело дышал, прижимаясь к ее спине. Его твердый, как камень, член упирался в ее разгоряченную, пылающую плоть через одежду.              — Чувствуешь? — прошептал он ей в ухо, его голос был хриплым от возбуждения. —Чувствуешь, как горит? Как твое тело, твоя предательская, грязная киска, течет для меня, несмотря на шлепки? Потому что ты любишь это. Любишь, когда я обращаюсь с тобой, как с вещью. Признайся!              Она не могла говорить. Она могла только стонать, ее бедра непроизвольно терлись о его ногу, умоляя о продолжении, о большем. Его рука скользнула между ее ног, и он с грубым, торжествующим рычанием нащупал огромное мокрое пятно на ее шелковых трусиках.              — Вот кто ты на самом деле, — он с силой провел пальцем по пропитанной ткани, заставляя ее всхлипнуть. — Моя шлюха. И сейчас я это докажу.       Она взвизгнула, но странным образом боль смешалась с всплеском постыдного возбуждения. Ее тело, преданное и развращенное им, откликалось на его грубость.              Но вместо того, чтобы прижать ее к дивану, его железная хватка на ее запястьях не ослабла. Рывком он развернул ее и грубо толкнул вниз.              — На колени, — его голос не терпел возражений, низкий и густой от неподдельной ярости и желания. — Сейчас ты будешь служить мне так, как подобает распутной жене, которая решила поиграть с огнем.              Гермиона неустойчиво опустилась на холодный паркет, ее колени болезненно уперлись в твердую поверхность. Он стоял перед ней, его грозный силуэт заслонял свет, а в глазах пылал холодный огонь ревности. Его пальцы вплелись в ее густые волосы, сжимая их в кулак и оттягивая ее голову назад, заставляя смотреть на него.              — Ты хотела избежать меня? Провести вечер с кем-то другим? — шипел он, другой рукой расстегивая брюки. — Тогда получай. Получай напоминание о том, чей твой рот, чьи пошлые фантазии он должен исполнять.              Он освободил свой напряженный, уже готовый к действию член и грубо поднес его к ее губам.              — Открывай, — это был приказ.              Она попыталась протестовать, слабо мотая головой, но его хватка на ее волосах стала болезненной, почти невыносимой. Сдавленный стон вырвался из ее горла, и в этот миг он воспользовался ее приоткрытыми губами, силой вводя свой член ей в рот.              Он был большим, он заполнил собой все пространство, его соленый, мускусный вкус заставил ее задыхаться. Слезы выступили на глазах, когда он начал двигаться, глубоко и резко, не оставляя ей возможности приспособиться или отдышаться. Его бедра бились о ее губы, ствол члена касался нёба, вызывая рвотные позывы.              — Вот так, — его голос дребезжал от наслаждения и злобы. — Глотай. Глотай всю мою злость, всю мою ревность. Ты думала о нем, пока заставляла меня ждать? Думала о МакЛаггене, когда прихорашивалась?              Он трахал ее рот с жестокой, методичной яростью, наблюдая, как слезы катятся по ее щекам, как ее тело трепещет от унижения и странного, порочного возбуждения. Ее собственные слюни стекали по подбородку, ее руки беспомощно сжались в кулаки на коленях. Но ее тело, ее предательское тело, отвечало на это унижение новой волной жара между ног. Влажность там стала почти невыносимой, пульсируя в такт его грубым толчкам.              Наконец, он с громким стоном вытащил свой член из ее рта, оставив ее отдышаться, тяжело и прерывисто. Блестящая от слюны и его соков, головка члена легла на ее заплаканную щеку.              — Видишь? Ты создана для этого. Быть на коленях. Быть моей.              Затем он прижал ее к спинке дивана, его руки задрали ее юбку и стащили мокрые трусики. Воздух коснулся обнаженной кожи, и она слышала его тяжелое дыхание у себя за спиной.       — Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты сидела в своем кабинете одна? — его пальцы грубо проникли в нее сзади, и она застонала, впиваясь пальцами в бархат обивки. — Что ты не думала ни о ком, кроме своих драгоценных оборотней и фестралов?              — Я... не думала... — ей было трудно говорить, его пальцы двигались внутри нее, вызывая предательскую влажность.              — Врешь! — он вытащил пальцы и с силой вошел в нее. Боль от резкого проникновения заставила ее вскрикнуть, но почти сразу же сменилась глубоким, всепоглощающим чувством заполненности. Он начал двигаться яростно, почти жестоко, его бедра с размаху бились о ее мягкую плоть.              — Скажи, кому ты принадлежишь? — он рычал, одна его рука сжимала ее бедро, а другая легла на ее шею, не душа, а просто напоминая о своем присутствии.              — Тебе... — выдохнула она, ее тело раскачивалось в такт его яростным толчкам.              — Громче! Кричи это, чтобы все призраки в этом доме услышали!              — Тебе! Я твоя! — закричала она, и в этом крике было не только принуждение, но и вырвавшееся наружу признание, которое она боялась себе сделать.              Он издал звук, похожий на торжествующий рык, и его движения стали еще более неистовыми. Он наклонился, его губы прижались к ее уху.              — Правильно. Моя. Моя жена. Моя сука. И скоро... скоро мой ребенок будет расти у тебя в животе. И не один, — его голос прозвучал мрачно и торжествующе. — Я сделаю тебе еще и еще, столько, сколько захочу. Я буду трахать тебя каждый день, чтобы убедиться, что мое семя не пропадет даром. Ты будешь ходить по министерству, и все будут видеть у тебя в глазах мой отпечаток, будут знать, что ночью тебя жестко имел твой муж.              Его грязные слова, его ревность, его абсолютное над ней владение — все это сводило ее с ума. Волна удовольствия нарастала, горячая и неудержимая. Он чувствовал это, его рука скользнула между ее ног, к ее клитору, и грубо затерла его.              — Кончай, Гермиона! Кончай, пока я заполняю тебя! Дай мне все!              Его приказ стал последней каплей. Ее тело взорвалось в мощном, сокрушительном оргазме, ее внутренности судорожно сжались вокруг его члена. С криком, в котором смешались боль, стыд и невероятное наслаждение, она полностью отдалась ему. Его собственный стон был оглушительным, он вогнал себя в нее до предела и замер, его тело затряслось в пульсациях, заполняя ее горячим семенем.              Он не отпускал ее, тяжело дыша, его вес придавил ее к дивану. Когда его дыхание немного выровнялось, он прошептал ей в ухо, и его голос был хриплым от потраченных страстей:              — Никогда больше не заставляй меня ждать. Потому что в следующий раз наказание будет гораздо суровее. Поняла?              Она могла только кивнуть, без сил вымолвить и слова. Она поняла. Это была не просто ревность. Это была маниакальная одержимость. И она, как загипнотизированная птица, уже не могла вырваться из пасти этого зверя. Да и не хотела.