Глава 7. Шестой грех: признание в темноте

      В библиотеке поместья царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в гигантском камине. Гермиона пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Шестой раз. Он висел над ней дамокловым мечом. После той бурной ночи с его ревностью в воздухе повисло новое, еще более опасное напряжение. Он не просто требовал своего — он словно искал в ней что-то, какое-то подтверждение, которое не мог получить силой.       Он вошел бесшумно, как тень. Он был босиком, в темных шелковых штанах и расстегнутой до пояса рубашке. В руке он держал два хрустальных бокала с кроваво-рубиновым вином.       — Пей, — сказал он, протягивая один из них. Его голос был непривычно тихим, но в нем слышалась стальная воля.       Она взяла бокал. Их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала легкую дрожь в его руке. Он не отводил от нее взгляда, его серебряные глаза в свете огня казались расплавленным металлом.       — За что мы пьем? — спросила она, не отрывая взгляда от его лица.       — За шестой шаг к забвению, — он пригубил вино, его взгляд скользнул по ее губам. — Или к спасению. Я уже перестал понимать.       Он поставил бокал и медленно, с хищной грацией, опустился перед ней на колени. Она замерла, бокал в ее руке задрожал. Он взял ее свободную руку и прижал ладонь к своей груди, прямо над бешено колотившимся сердцем.       — Чувствуешь? Это ты сделала. Только ты.       Его голос сорвался. Он прижался щекой к ее коленям, и она почувствовала, как дрожат его плечи. Воздух в библиотеке был густым и тяжелым, пахнущим старым кожаным переплетом, дымом от камина и чем-то острым и электрическим — запахом его магии и ее слез. Когда он поднял на нее глаза, она увидела в них не просто боль, а сырую, незаживающую рану, и ее собственное сердце сжалось в ответ, против ее воли.       — Я схожу с ума, Гермиона, — прошептал он, и в его словах не было ни капли игры. — Каждую ночь я прихожу к тебе, чтобы унизить, чтобы пометить, чтобы доказать свою власть. А ухожу, чувствуя себя еще более порабощенным, чем ты.       Он поднял на нее глаза, и в них бушевала настоящая, неприкрытая боль.       — Я ненавижу тебя за эту власть надо мной. Я молюсь, чтобы ты забеременела, не для контракта... а чтобы навсегда привязать тебя к себе. Чтобы ты никогда не смогла уйти.       Его признание повисло в воздухе, более откровенное и опасное, чем любая грубость. Он ненавидел себя за свою слабость, за свою потребность в ней. И эта ненависть делала его еще более жестоким в своем желании.       Он встал, его лицо снова стало маской холодной одержимости, но теперь она видела трещины в этой маске. Он вытащил у нее из рук бокал и отставил в сторону. Его пальцы вцепились в подол ее платья.       — Шестой раз, — просипел он. — И на этот раз... на этот раз я хочу услышать, как ты признаешься, что хочешь этого не только телом.       Он сорвал с нее платье, и ткань с тихим шелестом упала на ковер. Он привлек ее к себе, и его поцелуй был не наказанием, а отчаянной попыткой вдохнуть в себя жизнь. В нем была ярость, боль и непереносимая, испепеляющая нежность.       — Скажи, что ты хочешь меня, — умолял он, срывая с себя рубашку, прижимая ее голое тело к своей горячей коже. — Скажи, что хочешь этого проклятия так же, как я.       Он поднял ее на руки и понес к массивному дубовому столу, смахнув с него книги и свитки. Он уложил ее на холодное дерево, его руки дрожали, когда он раздвинул ее ноги.       — Ты разрушаешь меня, — повторил он, входя в нее, и этот раз это было не вторжением, а возвращением домой. — Ты превращаешь меня в раба. В животное.       Его движения были не яростными, а глубокими, бесконечно медленными, почти благоговейными. Он смотрел ей в глаза, и она видела в его взгляде все — всю его испорченность, всю его одержимость и ту адскую, неизбывную любовь, которую он не мог вырвать из себя.       — Моя, — шептал он, его губы касались ее век, ее щек, ее губ. — Моя грязная, прекрасная, умная девочка. Ты должна рожать мне детей. Ты должна носить мое имя. Ты должна лежать в моей постели, пока мы оба не умрем.       Его слова больше не были просто грязными разговорами. Это была клятва. Проклятие. Молитва.       — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, слезы потекли по ее вискам.       — Знаю, — он прижался лбом к ее лбу, его бедра двигались в том же гипнотическом ритме. — И я ненавижу тебя. Но я люблю тебя. Боги, я люблю тебя так, что готов сжечь ради тебя весь мир.       Его признание стало последним ключом, отпиравшим что-то в ней самой. Ее тело, ее сердце, ее душа — все сжалось в одном невыносимом, ослепительном спазме. Она закричала, не его имя, не слово, а просто звук — звук собственного разрушения и возрождения. Ее ногти впились в его спину, оставляя кровавые следы, ее ноги обвились вокруг него, прижимая его к себе так сильно, как только могла.       Его собственный стон был полон муки и освобождения. Он излился в нее, глубоко и бесконечно, его тело прижалось к ней, как будто он пытался впитать ее в себя через кожу.       Они лежали так, на разорванных свитках и книгах, их тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Он не отпускал ее, его лицо было скрыто в ее шее.       — Шесть, — наконец прошептал он. Его голос был безжизненным. — Остался один.       Гермиона закрыла глаза. Один шаг отделял их от пропасти. И она, как зачарованная, уже не могла повернуть назад. Она больше не хотела. Потому что в этом аду, вместе с ним, она нашла свое проклятое, свое единственное спасение.