Глава 8. Седьмая печать: пламя и пепел

      Они не говорили о предстоящем седьмом акте. Он висел в воздухе между ними — тяжелый, неумолимый и окончательный. Каждое их случайное прикосновение за столом, каждый встреченный взгляд в бесконечных коридорах поместья был заряжен этим знанием. Это был конец их чистилища. Или начало настоящего ада.              Он нашел ее в самой дальней библиотеке, в башне, куда даже призраки заглядывали редко. Она стояла у узкого витражного окна, глядя на бушующую за стеклом метель. Белое платье, которое она надела, было похоже на саван.              Он вошел без звука. Он был одет во все черное, и его бледное лицо казалось парящим в полумраке маской из мрамора и боли.              — Пришло время, — сказал он. Его голос был тихим и хриплым, будто он неделю не говорил.              Она не обернулась, лишь кивнула, не отрывая взгляда от снега. Она слышала, как он подходит, чувствовала исходящий от него жар, как от раскаленного металла, и холодок, веявший от мрамора подоконника. В воздухе витал запах ее духов — ваниль и жасмин, перебиваемый морозной свежестью, что просачивалась сквозь щели в старых рамах.              Его руки легли на ее плечи, и на этот раз в его прикосновении не было ни грубости, ни требования. Только бесконечная тяжесть. Его пальцы сжали ее так крепко, что костяшки побелели, но сама ладонь была неестественно горячей, почти обжигающей.       — Я не буду просить прощения, — прошептал он ей в волосы. — Я сжег бы для тебя мир. Но я уничтожил и тебя тоже. И это — единственное, в чем я раскаиваюсь.              Она наконец обернулась к нему. Его глаза были пусты, как пепелище после пожара.       — Ты уже сжег его, — сказала она. — И я сгорела вместе с ним. Не осталось ничего. Ни ненависти. Ни гордости. Ни страха.              Он смотрел на нее, и в его взгляде читалась такая бездонная мука, что ей захотелось прикоснуться к его лицу. И она это сделала. Ее пальцы коснулись его щеки, и он зажмурился, как будто от невыносимой нежности.              — Покажи мне всё, что осталось, — попросил он, и его голос сорвался.              Она взяла его за руку и повела по лестнице в его покои. Комната была погружена во мрак, лишь лунный свет серебрил края мебели. Она сама начала раздевать его, ее пальцы медленно расстегивали пуговицы его рубашки, снимали с него темные одежды, как снимают доспехи с павшего воина. Потом она сбросила с себя свое белое платье, и оно упало на пол, как последний призрак ее невинности.              Он был прекрасен в лунном свете — его измученное, грешное тело, шрамы его прошлого и шрамы, что она оставила на его душе. Она притянула его к кровати, и они опустились на шелковые простыни, не сводя друг с друга глаз.              Седьмой раз не был похож ни на один из предыдущих. В нем не было ярости, не было борьбы за власть, не было попыток что-то доказать. Это было медленное, почти ритуальное слияние. Когда он вошел в нее, это не было вторжением. Это было возвращением. Домой. В самое пекло их общего ада, который стал их единственным раем.              Он двигался внутри нее с такой пронзительной, невыносимой нежностью, что слезы текли по ее щекам беззвучно. Он целовал их, его губы были солеными от ее слез и его собственных.              — Я люблю тебя, — говорил он, и каждое слово было похоже на стон раненого зверя. — Это мое проклятие и мое спасение. Я уничтожил тебя, и ты уничтожила меня. И мы возродились из пепла друг друга.              Его руки держали ее так бережно, будто она была хрустальной, а его собственное тело трепетало от каждого ее прикосновения.              — Я не хочу твоего прощения, — шептал он, его лоб прижался к ее лбу. — Я только хочу быть твоим проклятием. Твоей тюрьмой. Твоим вечным пламенем.              — Ты им и являешься, — выдохнула она, обвивая его руками. — И я — твоим.              Она почувствовала, как внутри нее что-то меняется. Не физически, а на уровне самой их сущности. Руны на их коже, бледные шрамы их сделки, вспыхнули мягким золотым светом. Магия круга замыкалась. Их души, искалеченные и сплетенные воедино ненавистью, одержимостью и этой ужасной, всепоглощающей любовью, наконец нашли свой жуткий, извращенный баланс.              Его движения стали глубже, отчаяннее. Он был близок. И она тоже. Но на этот раз это не был оргазм тела. Это была капитуляция души.              — Со мной, — умолял он, и в его голосе слышались слезы. — Умри со мной в этом аду и воскресни со мной снова.              Они кончили одновременно. Без криков, без стонов. В тихом, сокрушительном спазме, который выжег из них все, кроме одной, единственной, неразрывной связи. Он излил в нее себя, свою любовь, свое проклятие, и она приняла это, как принимает земля пепел после пожара — чтобы дать жизнь новому лесу.              Он не двигался, лежа на ней, его дыхание было горячим на ее коже. Золотой свет рун медленно угас, впитавшись в них, завершив свою работу.              Когда он поднял голову, его лицо было мокрым. От его слез или ее — она уже не знала.              — Семь, — прошептал он.              Она посмотрела на него и поняла, что не видит больше ни Малфоя, ни того, кто купил ее. Она видела лишь свое отражение — искаженное, сломанное, но навсегда принадлежащее ему. И его — ее.              — Теперь ты свободна, — сказал он, и в его словах не было торжества. Только пустота и странный, неуютный покой. — Контракт исполнен.              Гермиона медленно провела рукой по его щеке.       — Нет, — тихо ответила она. — Свобода — это единственное, чего у меня теперь нет. И не будет.       Она потянула его к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был не пламенем, а пеплом. Пеплом сгоревшего мира, из которого они больше не хотели уходить. Потому что в этом аду они нашли друг друга. И этого было достаточно. Это было все.