Вынужденные союзники

Со временем жизнь, вопреки всему, наладилась. Шатко, валко, с трещиной посредине, которую Гермиона замазывала ежедневным ритуалом улыбок и дел, но наладилась. Острая, режущая боль уступила место тупой, привычной тоске. Да, сердце по-прежнему сжималось при виде его имени на служебном свитке. Да, по ночам она просыпалась от эха чужого дыхания на своей коже, чтобы снова услышать размеренный храп Рона. Но это уже не было всепоглощающим адом. Это стало её новой нормальностью, как жизнью с хронической болезнью, к которой она научилась приспосабливаться. Она даже смогла снова оценить привычные радости: они с девочками пошли на шоппинг. Она улыбалась, заглядывала к Анжелине в примерочную и замечала, что это не совсем спектакль. Это была тень настоящего веселья, и за эту тень она цеплялась, как утопающий за соломинку. С Роном установилось хрупкое перемирие. Они больше не кричали. Они говорили вежливо, обсуждали работу, планы на выходные. Иногда он пытался обнять её за талию, и она не отстранялась, а замирала, позволяя его теплу растопить лёд внутри на несколько секунд. Это было лучше, чем война. Это была тихая окопная жизнь, где обе стороны слишком устали, чтобы открыто сражаться. *** Буря пришла не внезапно. Она подкрадывалась, как осенний туман, сначала лёгкой дымкой на горизонте. Первой тревогу почуяла Падма. На еженедельном совещании она, хмурясь, отложила свой документы. — Казначейство снова запрашивает детализацию по статье «экспериментальные материалы». В третий раз за месяц. И формулировки... странные. Не о стоимости, а о «происхождении магических ядер». Забини, обычно невозмутимый, через пару дней вломился в кабинет к Гермионе, где как раз совещались она, Ли и Малфой. — Извините за вторжение, — он был слегка взъерошен. — Только что отзвонился наш контакт в Отделе магических патентов. Кто-то анонимно запросил копии всех наших первичных заявок по стабилизаторам. Основание — «проверка на возможные заимствования из тёмного артефакстроения». Ли присвистнул. — Тёмное артефакстроение? Да наши стабилизаторы чище слёз единорога! Это что, шутка? — Шутка с очень дурным вкусом, — мрачно парировал Блейз. — Это пахнет целенаправленной атакой. Мальсибер, когда до него дошли слухи, закрылся в лаборатории на двенадцать часов и вышел лишь затемно, с синяками под глазами и с новой, усовершенствованной схемой защиты данных. Его молчаливая ярость была красноречивее любых слов. Команды, ещё недавно деликатно дистанцирующиеся друг от друга, сплотились перед лицом общей угрозы. Это уже не было «мы и они». Это стало «мы против всех». *** Фокус сместился на них, когда пришёл официальный вызов. Не на отдел, не на компанию. Персонально. «Министр Магии Кингсли Шеклболт приглашает на встречу миссис Гермиону Уизли и мистера Драко Малфоя для обсуждения вопросов, касающихся проекта «Свиток». Кабинет Кингсли показался им ледяным, несмотря на пылающий камин. Министр сидел за своим массивным столом, его лицо было усталым и невыразительным. — Садитесь, — он указал на два стула напротив. — Комиссия по магической этике инициировала проверку вашего проекта. Поступают... тревожные сигналы. О сборе личных данных пользователей без их ведома. О возможных уязвимостях, позволяющих получать доступ к частной переписке. — Это абсурд! — вырвалось у Гермионы, но Кингсли поднял руку. — Я знаю. Но формальные поводы есть. Анонимные жалобы, запросы от старейшин Визенгамота... Им не нужна правда, Гермиона. Им нужен предлог. Ваш проект стал слишком влиятельным, слишком перспективным. Вы нарушаете чьи-то планы. Его взгляд перешёл с Гермионы на Драко. — Вам придётся пройти через это. Публичные слушания назначены через три недели. Все ваши внутренние документы, черновики, переписка, всё может быть затребовано. Готовьтесь. Выйдя из кабинета, они молча дошли до лифта. Двери закрылись. — Итак, — в голосе Драко не осталось намёка на прежнюю холодность. — На нас обьявили охоту. Она кивнула, глядя на его отражение в полированной стали. Он выглядел так же, как и она, сосредоточенно и устало. Не было места личным чувствам, когда все их старания могли быть разрушены. *** Недели превратилась в адский, изматывающий марафон. Их вынужденное время вместе стало тотальным. Дни и вечера проходили в её кабинете, заваленном книгами, или в его стерильном офисе, залитом холодным светом заката. Первые два дня царила строгая, почти протокольная атмосфера. Они были двумя генералами, составляющими карту сражения: распределяли задачи, сверяли аргументы, оттачивали формулировки до блеска. Он говорил чётко и по делу, его предложения были выверенными юридическими клинками. Она парировала, подкрепляя каждое положение кипой прецедентов и исследований. Но стена, возведённая с таким трудом, не могла устоять под двойным напором общего стресса и пронзительной, накапливающейся усталости. Защита стала давать трещины через мелкие, почти невидимые жесты. Как-то раз, он принес ей кофе и молча протянул чашку. Она машинально взяла её и поняла, что он сходил в ее любимое кафе возле Министерства. — Спасибо, — выдохнула она. Он лишь коротко кивнул, углубляясь в чертёж, но уголок его рта дрогнул. Именно тогда она начала узнавать его заново. Блестящий, изощрённый ум, работающий с той же одержимостью, что и её собственный. Она ловила себя на том, что наблюдает, как он сидит, уставившись в одну точку, а потом одним точным, лаконичным предложением разрешает проблему. Его способность видеть структуру, самую суть, завораживала. Однажды, разбирая очередную кучу юридической чуши от Комиссии, он провёл рукой по лицу и с тихим смешком произнёс в пространство: — Знаешь, отец назвал бы это «неизбежными издержками рыночной конкуренции». Гермиона фыркнула, не сдержавшись. — Ты скучаешь по нему? — спросила она, сама удивлённая своей прямотой. Он медленно поднял на неё взгляд. — Нет, — ответил он тихо. — Но иногда... скучаю по той чудовищной простоте, с которой он решал подобные проблемы. Взятка, шантаж, проклятие. Чёрно-белый мир без этих... — он сделал раздражённый жест рукой, — ...юридических кружев. — Ужасная простота, — прошептала она, понимая его с пугающей остротой. — Да, — согласился он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Но чёрт возьми, какая рабочая. Этот обмен шуткой, мрачной и циничной, стал переломным. После этого в их взаимодействии появилась лёгкость. Они начали обмениваться язвительными комментариями по поводу особо идиотских пунктов в обвинениях. Он мог бросить ей через весь стол: «Грейнджер, посмотри на этот пассаж. Кажется, писал домовой эльф с похмелья». И она, вместо того чтобы вспылить, отвечала: «Оскорбляешь домовых эльфов, Малфой. Твилла составила бы в десять раз логичнее». Она с ужасом и восторгом осознавала, что её снова затягивает. Его главная харизма заключалась не в ухоженной внешности, а в этой абсолютной, хищной уверенности его ума. Теперь они видели в друг друге не угрозу и не боль, а единственного союзника в предстоящей битве.