В эпицентре бури

Настоящие испытания на прочность начались за неделю до самого слушания. «Пророк» вышел с размахом: «СВИТОК ПОД КОНТРОЛЕМ МАЛФОЯ? КАК БЫВШИЙ ПОЖИРАТЕЛЬ ВЛИЯЕТ НА МИНИСТЕРСКИЕ ПРОЕКТЫ И СКОЛЬКО СТОИТ СОВЕСТЬ ГЕРМИОНЫ УИЗЛИ?» Статья была шедевром подлых намёков и ловких подтасовок. Каждый технический термин подавался как нечто зловещее, а каждый успех Драко сопровождался ядовитой отсылкой к «тёмному прошлому семьи». В офисе «Aurea Arcana» витал похоронный дух. В Министерстве коллеги отводили глаза при виде Гермионы. Первой не выдержала молодая ведьма из отдела тестирования, племянница самого Селинджа из Комиссии по этике. Её увольнение оформили «по семейным обстоятельствам». В день её ухода Ли Джордан молча швырнул в стену свою любимую кружку. Осколки разлетелись по полу как звонкое эхо всеобщего настроения. *** В день слушаний атриум Министерства гудел, как гигантский растревоженный улей. Вспышки камер ослепляли. Журналисты, как гончие, выкрикивали вопросы, тыча диктофонами. — Миссис Уизли, не кажется ли вам, что вы доверили государственные секреты не тому человеку? — Мистер Малфой, как вы считаете, ваш отец гордился бы вашим «искуплением»? Гермиона шла, поджав губы, глядя прямо перед собой сквозь эту вакханалию. Малфой рядом был непроницаемой маской, выточенной из льда и высокомерия. Но когда какой-то особо наглый репортёр сунул диктофон ему прямо под нос, он резко остановился. Правая рука резко скользнула к палочке. Гермиона, не глядя, положила руку ему на предплечье — короткий, властный, удерживающий жест. Он напрягся, затем кивнул, почти незаметно, и они двинулись дальше, сквозь толпу, как два корабля в бурю. Зал заседаний был полон. На первых рядах сидела Астория, напряженная и бледная. Рон сидел с ней через проход, его рыжие волосы были растрёпаны, а лицо выражало мрачную решимость. Гарри, в полной форме аврора, занял место сбоку, его глаза сканировали зал, выискивая малейшую угрозу. Слушания начались. Это был изощрённый ад. Члены комиссии, возглавляемые старым, язвительным волшебником Слинджем, методично, с наслаждением палача, пытались разорвать их на части. Когда Слиндж, с сладкой, масляной улыбкой, начал цитировать старые судебные протоколы по делу Люциуса Малфоя. Драко замер. Он не двигался, но Гермиона видела, как его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Он смотрел в пустоту перед собой, в какую-то точку на стене. Она не выдержала. — Господин председатель, — её голос прозвучал, как удар хлыста, заставив всех вздрогнуть, — мы здесь для обсуждения технологии и её безопасности, а не для того, чтобы пережёвывать грехи отцов, которые, смею предположить, ни для кого в этом зале не являются секретом. Или вы предлагаете нам судить всех детей за ошибки их родителей? По такому принципу, боюсь, нам придётся пересмотреть половину назначений в самом Министерстве. В зале повисла гробовая тишина. Он встретился с ней взглядом на миг, растерянный, почти беззащитный. Словно не понял, что произошло, и только потом, что это было в его защиту. Позже, когда комиссия переключилась на Терри Бута, пытаясь выставить его усталость как халатность, задели уже её. Боль её команды была её собственной болью. — Вы смеете использовать семейное положение моего сотрудника как оружие?! — её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Это низко. Это недостойно даже данного процесса! Слиндж злорадно ухмыльнулся, видя, что задел её за живое. И тогда вступил Драко. Его голос был холоден, ядовит и невероятно спокоен. — Интересно, господин Слиндж, а ваша собственная работа никогда не страдала из-за... семейных обстоятельств? — он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как ядовитая улыбка сползла с лица председателя. — Или мы тоже будем поднимать все архивы, включая, например, причины вашего перевода из отдела регулирования магии в восемьдесят шестом? Слиндж побледнел, как полотно, и поспешно, запинаясь, перешёл к следующему вопросу. Гермиона, всё ещё дрожа от гнева, встретилась с Драко взглядом. Он едва заметно, так, что увидела только она, подмигнул. На второй день слушаний случилось худшее. Анонимный источник предоставил комиссии выдержки из их личного служебного свитка. Когда зачитали отрывок, где он писал «Твоя настойчивость, Уизли, восхитительна и одновременно сводит с ума», а она отвечала «Стараюсь не разочаровывать, Малфой», в зале пронёсся возбуждённый шёпот. Флирт? Не доказуемо. Но осадок грязный, липкий. Гермиона почувствовала, как у неё горит лицо. Украдкой взглянула на Рона. Он нахмурился, но больше от общего напряжения. Астория не шелохнулась, будто не услышала. Но для них двоих это было болезненным нарушением самого интимного, что у них оставалось. Драко, бледный от бешенства, наклонился к ней так, что его губы почти коснулись её уха, и прошипел: — Игнонируй. Это воняет отчаянием. Они тонут и хватаются за соломинку. В перерыве Блейз отвёл в сторону рыдающую Падму, у которой тряслись руки и её обычная деловая хватка куда-то испарилась. — Дыши, финансист, глубоко, — говорил он, подавая ей стакан ледяной воды. Его обычно насмешливый тон сменился на устало-снисходительный. — Смотри, они там дерутся как львы. Мы не можем подвести их нашим скулёжем. Держись. *** Решение оглашали на третий день, когда и обвинители, и защитники уже были измотаны до предела. Проект оправдан по всем основным пунктам. Комиссия по этике распускалась за «несоответствие методам ведения расследования», но над проектом устанавливался усиленный технический надзор. Не триумф. Компромисс, вырванный с кровью, потом и нервами. Но их детище было спасено. Когда слова прозвучали, в зале воцарилась тишина, а затем её нарушил сдавленный, нервный вздох Падмы. И понеслось. Ли Джордан издал победный клич, который эхом разнёсся под сводами зала. Терри Бут, с сияющими глазами, обнял Сьюзен Боунс. Блейз, смеясь, хлопал Драко по плечу, а тот отшучивался с какой-то непривычной лёгкостью, но в его глазах было нескрываемое, дикое облегчение. В этой всеобщей, хаотичной суматохе, Рон, сияя, первым подхватил Гермиону в объятия, кружа её с силой, от которой захватило дух. — Я знал! Я знал, что ты их уделаешь! Гарри, улыбаясь, пожал ей руку, а потом, к всеобщему изумлению, коротко, по-деловому кивнул Драко. Тот в ответ кивнул так же скупо, но старое напряжение между ними если не исчезло, то отступило. Астория подошла к мужу и, соблюдая приличия, положила изящную руку ему на рукав. И в этот самый момент, когда команды смешались в одном общем, ликующим и разряженном порыве, Драко оказался рядом с Гермионой. Он посмотрел на неё усталый, беззащитный, без намёка на привычные маски. И просто открыл руки. Не как любовник. Как соратник. Как единственный человек в этом зале, который прошёл тот же ад и вышел из него так же израненным. Она шагнула в эти объятия без колебаний. Он притянул её к себе сильно, почтительно, её лицо уткнулось в ткань его дорогого пиджака. И её прошибло. Волна такой всесокрушающей эйфории, такого оголённого, первобытного чувства, что у неё перехватило дыхание. Вся усталость, весь страх, вся ярость растворились в этом одном мгновении. Её тело вспомнило всё — его прикосновение, его шёпот, его вкус. И захотело большего. Острее, чем когда-либо. Он отпустил её первым, его руки мягко скользнули по её плечам. Взгляд был тёмным, тяжёлым, полным того же осознания, той же немой договорённости. Позже, — словно говорили его глаза. *** Вечером он, обычно сдержанный до холодности с подчинёнными, предоставил один этажей «Aurea Arcana» с его панорамными окнами на ночной Лондон для празднования. Был лучший виски, шампанское текло рекой и шикарный фуршет. Пришли все: инженеры с потрёпанными нервами, Гарри, Рон и, к всеобщему удивлению, Астория. Это было странное, сюрреалистическое перемирие. Гарри и Рон стояли с бокалами, обсуждая что-то с внезапно-общительным Блейзом. Астория, с непотревоженным ледяным достоинством, вела светскую беседу с Падмой, которая наконец-то улыбалась. А Гермиона стояла у стекла, с бокалом в руке, чувствуя, как эйфория сменяется новой, тревожной дрожью. Она наблюдала за ним. Для неё он был центром этого стихийного праздника, а его взгляд, как стрелка компаса, постоянно возвращался к ней. Буря прошла, отступила. И теперь они остались наедине с тем, что буря обнажила, с этой новой, хрупкой и опасной близостью, с этим невысказанным «позже», которое висело в воздухе.