На краю пропасти

Их запретный роман обрёл собственный ритм, вплетаясь в повседневность с такой лёгкостью, что порой Гермионе казалось, что так было всегда. Утренний чай она пила, ощущая в кармане халата лёгкое тепло свитка. Сообщение приходило ровно в 8:15. Не «Доброе утро», не «Соскучился», он был прагматичнее. Готовься, сегодня на совещании я буду невыносим. Но ты сможешь отомстить мне после. Она читала и прятала улыбку в чашку, пока Рон увлечённо комментировал спортивные новости в «Пророке». Это был их способ сказать «Я думаю о тебе», не произнося этих опасных слов. Рабочий день приносил свои ритуалы. Если напряжение нарастало, после совещания она поднималась к нему, чтобы обсудить «неотложные вопросы». Иногда они и правда десять минут говорили о работе у панорамного окна. А иногда он, не проронив ни слова, просто брал её за руку, отводил вглубь кабинета и прижимал к стене, срывая дневное напряжение одним долгим поцелуем, после которого губы ещё час хранили память о нём. Вечера были сотканы из лжи, отточенной до виртуозности. «Заседание комиссии», «внеплановая проверка архива». Рон кивал, всё более погружённый в собственные битвы с Джорджем за контроль над магазином. Его рассеянное «Хорошо, не задерживайся» больше не рождало в ней угрызений совести, а было лишь досадной, но легко преодолимой формальностью. Их география сложилась сама собой. Его кабинет с массивным столом из чёрного дерева, знавшим вес её тела не хуже, чем кипы документов. И её кабинет, где потертый диван, переживший её первые дни в Министерстве, теперь помнил запах его кожи, смешанный с ароматом старых книг. Здесь она чувствовала себя хозяйкой, и он с наслаждением позволял ей вести себя, его пальцы распутывали некогда безупречную причёску, а её спина упиралась в корешки любимых фолиантов. Однажды, за пару недель до финального отчётного совещания, они лежали на этом самом диване в её кабинете. Его рука медленно, почти лениво, водила по её обнажённой спине. — Кстати, до окончания основного этапа проекта осталось меньше месяца, — произнёс он в тишину. Голос был ровным, но она уловила в нём лёгкую, отдалённую тревогу. — Потом только защита отчётов, аудиты и прочая бюрократическая пытка. Совместные совещания сведутся к нулю. Она замолчала, прислушиваясь к стуку своего сердца. Месяц. Потом не будет этих еженедельных предлогов, этого спасительного прикрытия. — Значит, у нас есть месяц, чтобы насладиться… стабильностью нашего хаоса, — ответила она, переворачиваясь к нему и целуя в то место, где ключица уходила в плечо. — Стабильностью? — он фыркнул, но его руки обняли её крепче. — Это ты называешь стабильностью нашу личную пороховую бочку? — Самую надёжную в моей жизни, — заявила она, и это была чистая правда. Они не стали развивать тему. Отложили этот разговор, как откладывают скучную официальную почту. Зачем портить момент? У них ещё был целый месяц. Целая вечность. *** В ту же субботу Джинни затащила её на шоппинг. «Ты стала такой… яркой, Гермиона! — тараторила подруга, проталкиваясь через толпу в Косом переулке. — Тебе нужны вещи, которые это подчеркнут!» Гермиона, обычно равнодушная к шоппингу, на удивление легко соглашалась. Она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой. В одном из бутиков её взгляд упал на комплект нижнего белья из шёлка цвета тёмного вина, с кружевами, которые выглядели одновременно хрупкими и вызывающими. — О, это твоё! — Джинни выхватила комплект из её рук и буквально втолкнула её в примерочную. Гермиона надела его. Шёлк холодком лёг на кожу, подчёркивая линию талии, бёдер. Она смотрела на своё отражение и видела другую женщину. Не миссис Уизли. Не начальницу отдела. А женщину, которую безумно желают. Занавеска дёрнулась. Джинни, недолго думая, заглянула внутрь. — Божечки! — её глаза расширились от восхищения. — Гермиона! Ты в этом… просто бомба! Рону повезёт сегодня как никогда! Он, бедняга, глазам своим не поверит! Гермиона встретила взгляд подруги в зеркале и улыбнулась загадочной улыбкой. — Да, — тихо сказала она, проводя ладонью по шёлку на бедре. — Ему точно будет что запомнить. Она не врала. Просто Джинни поняла её слова совсем не так. Покупая это бельё, Гермиона думала не о рыжих волосах и добрых глазах мужа, а о серых, холодных глазах, которые темнели от желания, и о том, как он будет срывать с неё этот шёлк сегодня вечером. Они наслаждались каждой секундой, как последней, но с твёрдой, почти безрассудной верой, что этих секунд бесконечность. Они были двумя взрослыми, умными людьми, построившими свой хрупкий, ослепительно прекрасный мирок на самом краю пропасти. И пока ветер был ласков, а вид с обрыва захватывал дух, они отказывались думать о том, что внизу. Они дышали полной грудью, смеялись, спорили, жили так ярко, как будто завтра не существовало.