Осколки

Возвращение в Министерство было сном наяву. Звуки в атриуме доносились будто из-за толстого стекла. Гермиона шла по знакомому коридору, и её тело выполняло привычные действия: кивок сотрудникам, поворот к своему кабинету. Но внутри была только оглушительная тишина, в которой эхом отзывались слова Гарри. Она села за свой стол. Перед ней лежал отчёт по стабилизации рунических ядер — её работа, её страсть, нечто, что обычно поглощало её целиком. Она взяла палочку, развернула пергамент. Буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова. Она заставила себя прочесть первый абзац. Потом ещё раз. В третий раз она поняла, что просто водит глазами по строчкам, не воспринимая ни единого смысла. Её знаменитая концентрация, её сверхспособность погружаться в работу с головой исчезла. Словно кто-то выключил главный рубильник в её сознании. В кармане мантии слабо потеплел свиток. Она знала, кто это. Она не посмотрела. Нагревание повторилось. Настойчивее. Она сглотнула комок, подступивший к горлу. Её пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Она резко дернула ящик стола, сунула свиток внутрь и захлопнула его. Звук громко прокатился по тихому кабинету. Она снова попыталась читать. Безуспешно. Мысли возвращались к одному и тому же. К его рукам. К его смеху. К его словам о «контролируемом взрыве». И к ледяному голосу Гарри, перечислявшего пункты магического контракта, как приговор. Внезапно она встала, смахнула со стола стопку черновиков. Они веером разлетелись по полу. Она не стала их поднимать. Дыхание стало частым, прерывистым. В висках застучало. Всё, — подумала она с странной ясностью. — Я не могу здесь находиться. Она вышла из кабинета, не глядя на никого, и направилась к каминным сетям. — Миссис Уизли? Вы нездоровы? — встревоженно спросила Твилла, мелькнув у неё на пути. — Мигрень, — выдавила Гермиона, не останавливаясь. Это был единственный банальный, но работающий предлог. Дом был пуст и тих. Она скинула туфли, мантию, оставив всё валяться в прихожей, и прошла в спальню. Залезла в кровать, не раздеваясь, и натянула одеяло с головой. Темнота и тишина не принесли облегчения. Под веками продолжали мелькать обрывки: лицо Драко, её смех в Норе, глаза Гарри, полные понимания. Она не плакала. Она лежала в оцепенении, будто после физического удара, чувствуя, как по телу расползается огромный, чёрный синяк осознания. Она уснула не потому, что хотела спать, а потому, что мозг отключился от перегрузки. *** На следующее утро она проснулась от того, что Рон осторожно тряс её за плечо. — Гермиона? Ты в порядке? Ты вчера не раздевалась... Она открыла глаза. Сознание вернулось мгновенно, а с ним та же тяжесть. — Мигрень, — повторила она голосом, лишённым всяких интонаций. — Всё ещё болит. Не пойду сегодня на работу. Рон пощупал её лоб. — Холодный. Может нужно к целителю? — Нет. Просто оставь меня. Мне нужен покой. Он помялся, но ушёл, озабоченный и беспомощный перед лицом необъяснимой болезни. Она отправила Твилле и Падме короткие сообщения: Недомогание. Не выйду сегодня. Срочные вопросы к Буту. Затем она закинула служебные свитки подальше в тумбочку. День тянулся мучительно медленно. Она не могла лежать. Она ходила по дому, не находя себе места. Онемение постепенно отступало, и его место занимала волна гнева. Сначала он был безликим, направленным на всё сразу. На несправедливость мира. На дурацкие магические контракты. На свою собственную глупость. Потом он начал фокусироваться. Почему он не промолчал? Сидел бы в своём аврорате, занимался своими делами! Какое ему дело до моей жизни? Он просто не мог упустить шанс вставить палки в колёса Малфою, вот и всё! Прикрывается заботой, а сам... Мысль оборвалась на воспоминание о его усталом лице, о его признании без слов. Но гнев был сильнее. Ей нужно было на кого-то злиться. Почему Драко не сказал? Почему позволил ей лететь с закрытыми глазами прямо в стену? Он что, думал, это продлится вечно? Он использовал её как отдушину, как красивое, умное развлечение, зная, что у этого никогда не будет продолжения? Она представляла его лицо и её сжимало желание разбить что-нибудь. К вечеру гнев достиг пика. Он кипел в ней, требуя выхода. Она хлопала дверцами шкафов на кухне, ставя чашки в раковину с таким звоном, что они чуть не бились. Она видела своё отражение в окне и не узнавала себя. И когда заскрипела дверь и в прихожей послышались шаги Рона, она почувствовала как пульсирующий гнев находит свою мишень. — Привет, — сказал он, снимая мантию. — Ну как, голова прошла? Она стояла посреди кухни, скрестив руки на груди. — Нет, — её голос прозвучал как лезвие. — Эх, жаль, — он вздохнул и потянулся к холодильнику. — Надеюсь, хоть поесть что-то осталось? В магазине сегодня был сущий ад, Джордж опять... — Ты вообще можешь думать о чём-то, кроме еды? — перебила она. Фраза вырвалась резко, несправедливо, но она не могла остановиться. Рон замер с бутылкой тыквенного сока в руке и уставился на неё в полном недоумении. — В смысле? Я просто... — Я тут с мигренью валяюсь, весь день одна, а ты приходишь, и первое, о чём ты думаешь, приготовила ли тебе еду! — Погоди-ка, — он нахмурился, отставляя сок. — Я тебя вчера не трогал, сегодня ушёл, чтобы ты отдохнула. Я что, сделал что-то не так? — Всё не так! — выкрикнула она, и вся её ярость, всё отчаяние хлынули наружу. Она сама не понимала, что говорит, но слова лились рекой. — Ты всегда так! Ты не видишь ничего дальше своего носа! Тебе не интересно, что у меня в голове, что я чувствую! Тебе нужна только еда, квиддич и твой чёртов магазин! Лицо Рона стало багровым. — С какой стати ты на меня набрасываешься? Я ничего не сделал! Я работаю целый день, прихожу домой, а ты встречаешь меня вот этим... этим истеричным криком! — Это не истерика! Это правда! Ты живёшь в своём уютном, тесном мирке, где всё просто, а я... — она замолчала, сжав кулаки. Она чуть не сказала «а я задыхаюсь». Но вовремя остановилась. — А ты что? — он сделал шаг к ней, и в его глазах вспыхнула ответная злость. — А ты что, Гермиона? Ты всегда всё знаешь лучше всех! У тебя всегда всё сложно! Может, хватит искать проблемы там, где их нет? Может, просто голова болит, и всё? Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, два чужих человека в центре когда-то общего дома. Её гнев иссяк так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь горький осадок стыда и леденящую пустоту. — Иди к чёрту, Рон, — прошептала она, разворачиваясь и уходя в спальню, хлопнув дверью. Она прислонилась к двери спиной, слушая, как он что-то с силой бросает в раковину на кухне и бормочет себе под нос. Она выместила на нём свой гнев. И от этого не стало легче. Стало только хуже. Потому что теперь, поверх всей этой катастрофы, лежал ещё один слой вины. И она осталась с ней один на один, в оглушительной тишине разбитого вечера.