Часть 11 (Выдача особо упрямого экземпляра)

      Утро в госпитале началось с привычного запаха хлорки, кофе и нервов. В коридоре уже сновали медсёстры, кто-то ругался с ординатором, кто-то искал потерянную историю болезни. Но сегодня суета была особенной — как перед проверкой или эвакуацией. Причина — одна. Тарасов. В ординаторской, где ещё витал пар от свежесваренного кофе, сидели Илья Орлов и Александр Лаврентьев. Оба выглядели одинаково усталыми, но по-своему удовлетворёнными. На столе — тонкая папка с историей болезни и листок с подписью: "Разрешён к выписке под наблюдение". — Ну что, — сказал Орлов, потирая переносицу, — вроде живой, дышит, ногу не отгрыз, лёгкое работает. Можно выпускать зверя в дикую природу. — “В природу” — громко сказано, — усмехнулся Лаврентьев. — Скорее, обратно в заповедник с надписью “особо опасен, не кормить”. Орлов хмыкнул, подвинул к нему кружку. — Слушай, Саша, я за тридцать лет службы думал, что видел всё. Но чтоб реанимация ходила на ушах из-за одного пациента... Он ведь даже ночью умудрился выпросить у санитаров спички! — Это ещё что, — ответил Лаврентьев. — Мне утром дежурная пожаловалась: “Доктор, ваш герой выдал такую лекцию по медицине, что теперь у нас весь персонал хочет курить”. Оба рассмеялись, но в смехе чувствовалась усталость и лёгкая безнадёжность. — Ладно, — Орлов выдохнул. — Пора отпускать. Иначе он нас сам отсюда выпишет. — Согласен, — кивнул Лаврентьев, поднимая телефон. — Но чтоб не по коридору с дымом от шин, а культурно. У него ведь есть “опекунша”. — А, Уманова, — усмехнулся Орлов. —Вот кому я бы выписал медаль “За стойкость к Тарасову”. — Не медаль, — поправил Лаврентьев, прокручивая контакты в телефоне, — а бронежилет. Сертификат от психиатра и пару литров валерьянки — в подарок.       Он набрал номер. Пару гудков — и ответ. — Слушаю, — голос Олеси был бодрым, но с характерным утренним хрипотцой. — Старший лейтенант Уманова? — спросил он деловито, хотя улыбался. — Так точно. Кто это? — Александр Викторович Лаврентьев. Я тот самый псих, что пытался убедить вашего Бизона, что жизнь прекрасна. — О, доктор, — в её голосе скользнула ирония. — Поздравляю, вы живы. Это уже достижение. — Да вот, — хмыкнул он, — держусь. Слушай, Олесь, дело срочное: мы тут коллективным решением решили выдать тебе твоего подопечного. Официально — “выписан с улучшением”. Неофициально — “персоналу страшно”. С той стороны короткая пауза, потом — тихий смех: — Боже, вы там живы вообще? — Пока да, но недолго, если он ещё пару часов здесь проведёт. Так что забирай своего упертого ублюдка побыстрее. Пока у нас санитарка не подала рапорт об увольнении “по моральным причинам”. — Принято, — ответила она. — Буду через час. — Через час — идеально, — сказал Орлов, наклоняясь ближе к трубке. — И, Олесь... будь осторожна. Он сегодня особенно “добрый”. — А я особенно терпеливая, —отозвалась она. — Спасибо, Илья Николаевич. — Нам спасибо скажешь, если вывезешь его живым, — усмехнулся Лаврентьев. — И, пожалуйста, не возвращай раньше срока.       Она коротко рассмеялась и отключилась. Орлов посмотрел на коллегу и вздохнул: — Вот видишь, Саш, а ты говорил, чудес не бывает. А я тебе говорил: найдётся кто-то, кто его усмирит. — Она не усмирит, — тихо сказал Лаврентьев, глядя в окно. — Она напомнит, зачем он вообще жив. — Тогда, может, и мы не зря старались,— пробормотал Орлов, поднимаясь.       Оба переглянулись, и в этой усталой, почти товарищеской тишине было больше облегчения, чем в любом отчёте. А где-то этажом выше, в палате, Борис Тарасов как раз стоял у окна — в одной руке сигарета, в другой кружка с холодным кофе, и ворчал себе под нос: — Ещё чуть-чуть — и сам бы выписал этих врачей. Он не знал, что через час дверь откроется, и на пороге появится Олеся — та, кого он хотел не видеть… и не мог не ждать.       Олеся ехала не спеша, будто растягивая дорогу специально. Сквозь лобовое стекло серый утренний свет расползался ленивыми пятнами, отражаясь в каплях дождя. В городе только начиналась жизнь — редкие машины, пешеходы с кофе, дежурные патрули у поворотов. Она ловила себя на мысли, что никогда раньше не ехала в госпиталь добровольно. Обычно — с раненым, на вызов, с отчётом… А теперь — за человеком. Тем, которого, по-хорошему, следовало бы держать под охраной, а не отпускать в люди. Руль скользил под ладонями привычно. Машина рычала низко, мягко, будто понимала настроение хозяйки. На пассажирском сиденье — куртка, перчатки и две пачки сигарет. “Воздух для Бизона”, как назвал их вчера Лаврентьев. Она усмехнулась, вспомнив интонацию психолога — полушутливую, но с оттенком заботы. Как ни крути, вся эта история с лечением Бори превратилась в эпопею с коллективным выживанием.       У ворот госпиталя стояли двое на вахте. Один из них, молодой сержант, вытянулся, когда увидел удостоверение. — Старший лейтенант Уманова. Пропуск оформлен, проезжайте, — сказал он торопливо, но глаза при этом блестели — узнал фамилию. И, кажется, уже понимал, зачем она здесь.       Парковка почти пуста. На мокром асфальте отражались фасады зданий, небо было цвета олова. Она заглушила двигатель, посидела пару минут, не торопясь выходить. В зеркале — собственное лицо: чуть бледное, под глазами следы недосыпа, но взгляд твёрдый. “Ты справишься, — сказала себе мысленно. — Всего-то забрать раненого. Не впервые.” И почему-то внутри тихо хмыкнул голос, который звучал как он: "Ага. Раненого. Только душой, а не телом."       Олеся резко выдохнула, захлопнула дверь. Ботинки чётко стучали по плитке, пока она шла к входу. Слева дежурный врач, увидев удостоверение, проводил взглядом. Сначала — с уважением, потом с осторожностью. Все здесь, кажется, уже знали, кто такой Тарасов Борис Андреевич и какой шлейф за ним тянется. А уж после последних “диалогов” с персоналом — тем более. На стойке регистрации сидела медсестра — молодая, с аккуратным пучком и глазами, в которых уже усталость. Увидев Олесю, она сразу оживилась. — Вы к Тарасову? — спросила без уточнений. — К нему, — кивнула Олеся. — Господи, наконец-то. Заберите его, пожалуйста. А то у нас половина поста нервно курить начала. Олеся улыбнулась краешком губ. — Куда идти? — Всё тот же злополучный третий этаж, палата триста двенадцать. Но... — медсестра замялась, — может, лучше дождаться врача? Он там что-то опять... — Курит? — догадалась Олеся. — Ну... не только. Он как-то... разговаривает с окнами, — девушка понизила голос. — Говорит им, что они “более адекватные, чем люди в халатах”. — Всё, ясно, — усмехнулась Олеся. — Не беспокойтесь, я его заберу.       Она шла по коридору спокойно, но внутри всё сжималось в тугой комок. Стены — белые, гулкие, запах антисептика впился в воздух. Каждый шаг отдавался в груди. Словно она снова возвращалась туда, откуда обещала себе не возвращаться. И чем ближе была палата, тем отчётливее звучали знакомые голоса — два мужских, усталых, переговаривающихся в конце коридора. У самой двери она остановилась. Вдохнула. И почувствовала лёгкий, едва уловимый запах табака. Тот самый — горький, крепкий, немного металлический. От него всегда пахло Тарасовым. Олеся постучала — коротко, но уверенно. Ответа не последовало. Тогда она толкнула дверь.       Палата встретила тишиной и лёгким дымом. На кровати, прислонившись к спинке, сидел Борис. Одет в больничную рубаху, с перебинтованной ногой, сигарета в пальцах. Смотрел в окно, будто там — фронт. Рядом — на тумбочке недопитый кофе, зажигалка, пепельница из крышки от банки. И ни капли раскаяния. — Разрешил проветрить? — сухо спросила она, переступая порог. Он не повернул головы, только уголком рта скользнула ухмылка: — Не проветрить, а прожить. Хотя, судя по выражению твоего лица, разницы ты всё равно не видишь. — Вижу, — отозвалась спокойно. — Тут кто-то опять дышит, хотя обещал больше не дышать.       Он медленно повернул голову. Глаза — всё те же, выцветшие, холодные, но где-то в глубине мелькнуло живое. — А ты всё та же, Уманова. Не изменилась ни на грамм. — Ты тоже, — тихо ответила она. — Всё такой же невыносимый. Он усмехнулся, чуть кивнул. — Приятно знать, что стабильность ещё кому-то дорога. Она подошла ближе, положила на тумбочку две пачки сигарет. — От врачей подарок. За особые заслуги перед медперсоналом. — Ага, — протянул он. — Пусть теперь дышат, чем заслужили. — Собирайся, Бизон, — сказала она уже жёстче. — Ты свободен. Он удивлённо приподнял бровь. — Выписали? — Выпнули, — уточнила. — Сказали, если не заберу — сожгут больницу к чёртовой матери. Он медленно затушил сигарету, встал, кряхтя, и усмехнулся. — Ну, хоть где-то моя репутация осталась без изъянов. Она чуть качнула головой, сдерживая улыбку. — Быстрее, пока кто-нибудь не передумал. Он взял куртку, молча, и, проходя мимо, тихо бросил: — Всё-таки ты не умеешь входить в жизнь тихо, Уманова. Она ответила ровно: — Зато умею вытаскивать из неё таких, как ты. И впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на жизнь. Не свет — нет. Но проблеск. Словно где-то под пеплом снова дымилась искра.       Коридоры госпиталя, казалось, выдохнули, как живое существо. Воздух стал легче, даже свет ламп чуть изменился — будто стены наконец отпустило. И где-то в ординаторской кто-то тихо сказал: — Ну, всё. Пошёл. Как будто речь шла не о пациенте, а о стихийном бедствии, которое наконец отступило.       Борис Тарасов, опираясь на трость, шёл вперёд. Шёл упрямо, без видимой боли, но с тем самым выражением лица, что всегда выводило из себя любой медперсонал — смесь гордости, скуки и презрения. Рубаха из-под куртки выглядывала неровно, на плече бинт, в руке — папка с документами. Он выглядел не как выписавшийся, а как беглец из осаждённого гарнизона. Рядом шла Олеся — спокойная, собранная, с его формой в руках. Камуфляж был сложен аккуратно, но на ткани всё ещё виднелись засохшие следы крови, прожжённые дырки, кое-где — рваные швы. Он скользнул по ней взглядом, задержался на секундe и хмыкнул: — Даже не стирали? — Хотела, но подумала, что не факт, что переживёшь порошок, — ответила она. — Сарказм — твоё второе имя, —буркнул он. — А первое — терпение, — спокойно добавила она.       В конце коридора стояли Лаврентьев и Орлов. Скрестив руки, оба наблюдали за их “процессией” с выражением людей, переживших бурю и всё ещё не верящих, что она прошла. — Господи, это всё-таки случилось, — первым заговорил Орлов, выпрямляясь. — Пациент идёт на своих двоих. И даже не угрожает убийством. Чудо медицинской науки. — Не говори, — отозвался Лаврентьев. — Я уже собирался вносить поправку в учебники по психиатрии: "Синдром Бизона — неизлечим, но выписываем".       Боря приостановился, облокотился на трость, прищурился. — Вы, два Иисуса медицины, совсем страх потеряли? Я, между прочим, ещё не отошёл от их экспериментов. — “Их”? — переспросил Орлов. — То есть наших? Борис, неужели хоть раз ты признаешь, что тебя не калечили, а лечили? Тарасов изобразил на лице страдальческое выражение. — Ага. Особенно когда эта медсестра пыталась мне кашу впихнуть. Я тогда понял, что смерть не страшна. Лаврентьев не удержался от смеха. — Ну вот, с чувством юмора всё в порядке. Значит, жить будешь. — А кто сказал, что хочу? — парировал Борис. — Ты хочешь, — спокойно сказал Александр, не повышая голоса. —Просто пока не знаешь зачем.       Олеся посмотрела на обоих мужчин, чуть приподняв подбородок. — Доктора, разрешите забрать вашего подопечного, пока он снова не начал философствовать о бренности бытия? — Забирайте, забирайте, — Орлов поднял руки. — У нас уже ставки пошли, кто первый сломается — он или вы. — Ставьте на меня, — бросила она. — Я выживала и в худших условиях. Борис повернулся к ним, чуть склонил голову. — Благодарю за гостеприимство. Было приятно страдать под вашим наблюдением. — Уходи уже, — хмыкнул Лаврентьев. — А то я передумаю и оставлю тебя на повторный курс психотерапии. — Угрожаешь, Саша? — Предупреждаю. Тарасов коротко усмехнулся. — Тогда до встречи в аду. И, опираясь на трость, направился дальше по коридору — ровно, упрямо, с той походкой, в которой больше гордости, чем здоровья.       Когда они с Олесей прошли мимо поста, медсестра — та самая, что недавно жаловалась на “невменяемого пациента” — буквально выдохнула. — Господи, неужели это конец… — Это начало, — тихо сказала Олеся, не оборачиваясь. — И, поверь, скучно точно не будет. Позади послышался тихий смешок Орлова: — Ну что, Саша, теперь КТЦ не позавидуешь. — КТЦ? — Лаврентьев посмотрел вслед уходящей паре. — Я больше переживаю за планету. Они шли по коридору в сторону выхода — Боря чуть прихрамывая, Олеся с его формой под мышкой, а за спиной, будто волной, прокатилось коллективное облегчение: госпиталь выжил.       Воздух снаружи ударил в лицо свежестью — промозглой, влажной, живой. После стерильного, вычищенного до блеска больничного воздуха этот пахнул настоящим миром — бензином, мокрым асфальтом и дымом от чьей-то утренней сигареты. Боря остановился на ступенях, вдохнул глубже, сморщился и пробурчал: — И это, значит, свобода… пахнет, как автопарк после дождя. Олеся, стоявшая рядом, прищурилась, держа в руке его форму, аккуратно сложенную поверх куртки. — Не нравится — возвращайся обратно. Там всё чисто, бело и стерильно. — И скучно, — добавил он. — Вот, значит, у нас уже прогресс, — сухо отозвалась она. — Скука — признак, что ты живой. Он повернул к ней голову. В глазах мелькнул огонёк — тот самый, привычный, хищный. — Ты, как всегда, философствуешь вместо “здравствуй”. — А ты, как всегда, хамишь вместо “спасибо”. — Мы ведь оба знаем, что от меня “спасибо” прозвучит неискренне. — Зато от тебя “заткнись” — как комплимент.       Он хмыкнул и, опираясь на трость, спустился по ступеням. Нога подрагивала, но шаг был упрямый, твёрдый. Когда дошёл до парковки, остановился, глянул на машины и спросил с ленивой насмешкой: — Так, а у тебя что, опять твой “танк” на автомате? — Мой танк стоит там, где и должен. — Она щёлкнула брелком, и чёрный внедорожник мигнул фарами. — Ага, — протянул Борис. — Всё так же компенсируешь комплексы размерами техники? Олеся фыркнула, обогнув машину, бросив форму на заднее сиденье. — Зато моя техника едет, в отличие от некоторых, кто месяц валялся без движения. — Я не валялся, — буркнул он, устраиваясь в кресле. — Я отдыхал. — Угу. Под капельницей и с сигаретой в зубах. Очень расслабляюще. Он повернул голову, скользнув по ней взглядом: — Ты опять командуешь, Уманова. — Привычка. Кто-то ведь должен следить, чтобы ты не сдох по дороге. Он усмехнулся. — Забавно. Я думал, ты возненавидела меня за всё. — Ещё подумаю, — отрезала она. — На ходу.       Они ехали молча почти минуту. Дворники размеренно шуршали по стеклу, в салоне пахло кофе и лёгким дымом — запах, который всегда ассоциировался у неё с ним. Боря смотрел в окно, не говоря ни слова, а потом тихо добавил: — Так что теперь? Снова в “Смерч”? — Приказ подписан. Мы оба возвращаемся, — ответила она, не глядя. — “Мы”? — Ты думал, тебя отпустят одного? — усмехнулась она. — Кто-то же должен контролировать твой уровень разрушаемости. — Контролировать Бизона, — хмыкнул он. — Смелое заявление. — А ты попробуй не устраивать цирк — и посмотрим, кто кого контролирует. Он на секунду замолчал, потом медленно, с усмешкой сказал: — Всё-таки, Уманова, тебе бы памятник ставить. — За терпение? — За то, что до сих пор со мной разговариваешь. Она коротко усмехнулась, глянув на него из-под ресниц. — Не радуйся. Это профессиональная деформация. Он хмыкнул, отвёл взгляд к окну, но в уголках губ промелькнула улыбка — усталая, едва заметная, но настоящая. А Олеся отметила про себя, что впервые за долгое время он улыбнулся не из злости, не из сарказма — а просто так. Без бронежилета из слов. И где-то там, между запахом дождя, сигарет и хриплого дыхания мотора, впервые за долгие месяцы повисло не молчание — а тишина, в которой хотелось жить.       Ворота контртеррористического центра открылись с привычным скрежетом. Тяжёлые, обшитые металлом створки отъехали в стороны, и внедорожник Олеси медленно въехал на территорию. Боря смотрел в окно — взгляд скользил по знакомым углам, как по старым шрамам: старая вышка связи, вмятина на воротах (он сам когда-то въехал туда на “уазике”), бетонный плац, где пахло порохом и маслом. Всё осталось тем же — только люди стареют, а стены нет. — И зачем мы сюда вернулись, — буркнул он, — здесь даже воздух не меняется. — Чтобы ты не расслабился, — парировала Олеся, паркуя машину. — Спасибо, командир, — отозвался он сухо, открывая дверь. — Я-то думал, ад уже отбой объявил.       На плацу стояли трое — Кот, Физик и Мура. Кто-то заметил машину — и по цепочке мгновенно пронеслось: — Вернулись! Двери хлопнули. Кот, как всегда, первым перешёл в наступление: — Твою же ж… я думал, слухи! Бизон собственной персоной, живее всех живых! Борис выпрямился, сжал трость в руке и смерил его взглядом. — А ты, я смотрю, всё ещё не замолк. — А ты всё ещё не умер, — ухмыльнулся Вася. — Значит, мир всё так же в хаосе. Физик хохотнул, поправляя перчатки: — Ну всё, пошло веселье. Осталось только дать вам обоим гранаты и закрыть двери. Мура, стоявшая чуть позади, улыбнулась мягче всех — устало, но по-настоящему. — Здравствуй, Бизон. — Жива, значит, — коротко кивнул он. — Как видишь. А вот ты, похоже, чуть не стал частью учебного пособия. — Не дождётесь, — усмехнулся Борис. — Хотя, судя по вашей радости, скучали. Кот рассмеялся. — Мы тут даже ставки делали, кто первым сляжет после твоего возвращения. — И кто в лидерах? — приподнял бровь Борис. — Уманова, — мгновенно ответил Физик. — Мы помним, что с тобой жить — как разминировать минное поле с завязанными глазами. Олеся закатила глаза, проходя мимо парней. — Ну хоть с чувством юмора не деградировали. Радуюсь за вас. — Ага, — ухмыльнулся Кот. — С тобой-то мы не расслабимся, Ума.       Тут из здания вышла Рита. Как всегда — собранная, в чёрной форме, безупречная. Одна только усмешка выдавала эмоции. Она замерла, увидев Бориса, и тихо, почти неслышно, сказала: — Вернулся… — А ты сомневалась? — хрипло ответил он. — Иногда — да, — призналась она. — Но, если честно, приятно ошибаться.       Рита обошла его взглядом, оценивая состояние — хромота, след от повязки, тень усталости под глазами. И всё же — стоял. Прямо. Упрямо. Живой. — Ладно, герой, — сказала она наконец, — не успел вернуться, а на тебя уже рапортов три штуки: от медсестёр, от санитаров и от пожарного инспектора. — Серьёзно? — усмехнулся он. — Вот это я понимаю — признание. Рита рассмеялась, хлопнула его по плечу и обернулась к Олесе: — Доставила живым? — Относительно, — ответила та. — Но пока без потерь. — Хорошо, — кивнула Багира. —Заселяйтесь в блок, потом зайдите ко мне. И… Уманова. — Да? — Спасибо, что вернула его. Олеся только коротко кивнула, не отвечая. А Боря тихо бросил, уже проходя мимо: — Я сам пришёл. Просто с эскортом. — Конечно, — отозвалась она сухо. — Ты ж у нас доброволец. Кот подмигнул Физику, шепнув: — Пошло-поехало. Держись, Центр. Физик в ответ хохотнул: — Да ладно, если они опять начнут свои “разборки” — хоть не скучно будет. Мура фыркнула: — Да вы просто мазохисты. А на плацу уже звучали знакомые шаги. Те самые — тяжёлые, уверенные, будто не человек идёт, а вся его история. И где-то на уровне кожи чувствовалось — это возвращение не просто в “Смерч”. Это возвращение к себе.       Комната отдыха встретила их знакомым запахом — кофе, металла и чего-то родного, неуловимого, что всегда витает там, где люди живут на грани между службой и войной. Те же диваны, та же облупившаяся кромка стола, тот же кофейник, вечно бурлящий на плитке, будто и он ждал, когда “Смерч” снова соберётся в полном составе. Борис прошёл первым, опираясь на трость, бросил взгляд по сторонам. Ничего не изменилось. Даже трещина на потолке на месте. Он опустился в кресло с глухим вздохом, закурил, не спрашивая разрешения, и, выпуская дым, сказал: — Хоть здесь всё стабильно. — Кроме тебя, — отозвалась Олеся, проходя мимо и ставя на стол кружки. — Меня, между прочим, врачи признали трудоспособным. — Сомневаюсь, что они знали, куда ты вернёшься, — усмехнулась она. Кот с Физиком переглянулись, едва сдерживая ухмылки. Мура, наливая себе чай, покачала головой: — Ну всё. Вот теперь дом действительно ожил.       Борис перевёл взгляд на Олесю — чуть прищуренный, ленивый, но с тем внутренним напряжением, что чувствовалось всегда, когда они оставались в одном помещении. Она, будто почувствовав, что он смотрит, тоже подняла глаза. Несколько секунд — ни слова. Только этот обмен взглядами, в котором было всё: и злость, и прошлое, и то, чего никто из них не хотел признавать вслух. Кот наклонился к Физику и тихо пробормотал: — Пять секунд, и воздух загорится. — Держу пари, — шепнул тот. — Кто первым не выдержит — проиграл. И, как назло, именно в этот момент дверь резко распахнулась. — Вольно сидеть, но не расслабляться! — прозвучал знакомый, глуховатый голос.       Владимир Викторович Пригов стоял в дверях — в форме, с неизменным блокнотом под мышкой и тем самым взглядом, который мгновенно заставлял даже самых отбитых спецов вспоминать устав. Воздух в комнате будто сразу остыл. — Так, — начал он, входя и окидывая всех взглядом. — Я, конечно, рад видеть весь “Смерч” в сборе, но… — …но ещё больше рад, когда вы выполняете приказы, — подсказала Мура, пряча улыбку. — Верно, Мурашова, — кивнул он. — И вот приказ, который почему-то проигнорировали. Он перевёл взгляд с Олеси на Бориса. — Я не ослышался, или Кошкина вас двоих ждала у себя? Тарасов лениво выдохнул дым, не поднимая головы. — Мы… просто решили перекурить перед визитом. — Перед? — уточнил Пригов. — У вас, Тарасов, на всё “перед”. Перед рапортом, перед заданием, перед выстрелом. Может, уже “вовремя” попробуете хоть раз в жизни?       Олеся стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. — Виновата, Владимир Викторович. Задержала его. — Не сомневаюсь, — прищурился генерал. — Вы же у нас специалист по тому, как из задержки сделать катастрофу. Борис чуть усмехнулся, глядя исподлобья: — Разрешите заметить, товарищ генерал, она меня буквально вывела. — Вот это я и вижу, — отрезал Пригов. — Выведенная парочка, командирская гордость, мать вашу. Сколько вас не воспитывай — всё в детсад превращается. Физик не выдержал, тихо хмыкнул. Пригов перевёл на него взгляд — и смех мгновенно стих. — Так, — генерал щёлкнул пальцем. —. Через пять минут — у Кошкиной. Оба. Без сигарет, без тростей, без фокусов. Если найду вас здесь ещё раз —отправлю обратно в госпиталь. И не к Орлову, а к стоматологам.       Борис с невозмутимым видом докурил, затушил сигарету в крышке от банки и хрипло сказал: — Принято. — Рад, что память возвращается, — буркнул Пригов. — А теперь марш. Пока я добрый. Он развернулся, но на пороге обернулся к Олесе: — И, Уманова, — голос стал чуть мягче, — держите его в узде. Он, конечно, Бизон, но даже бизона можно пристрелить, если начнёт бодаться не туда. — Разрешите не дать повода, — ровно ответила она.       Пригов кивнул — коротко, по-военному — и вышел. Дверь за ним захлопнулась. Пару секунд в комнате стояла звенящая тишина. Потом Кот тихо произнёс: — А теперь угадайте, кого Кошкина убьёт первым. Физик поднял палец: — Ставлю на Бизона. — Ошибаешься, — улыбнулась Мура. — Сначала Уманову. Потом Бизона. Потом ещё раз Уманову. Борис поднялся с кресла, потянулся, сдерживая гримасу боли, и процедил: — Какие же вы всё-таки друзья, мать вашу. — А мы по-другому не умеем, —отозвалась Мура. Олеся, проходя мимо, кинула ему короткий взгляд: — Пошли, командир. Пока генерал не передумал быть добрым. Он усмехнулся, опираясь на трость. — Идём, лейтенант. Если уж гореть, то вдвоём. Она ничего не ответила, только качнула головой, а за их спинами Физик тихо сказал: — Ну всё, “Смерч” снова в строю. Прячьте всё хрупкое.