Часть 12 (ПМЖ по уставу)

      Кабинет Кошкиной встретил их тишиной и запахом бумаги. На столе — стопки папок, кружка с остывшим кофе, в углу — куртка, аккуратно перекинутая через спинку стула. На стене карта, покрытая разноцветными отметками, и старые, чуть пожелтевшие фотографии группы. Рита сидела за столом, как всегда идеально собранная: волосы в тугой пучок, форма выглажена до складки, глаза — внимательные, но уставшие. Она подняла взгляд, когда дверь открылась. — Зашли? Хорошо. Садитесь.       Борис, как водится, не сел. Оперся на трость и остался стоять — будто в знак протеста. Олеся, наоборот, молча опустилась на стул, сложив руки на коленях. Ни одна мышца на лице не дрогнула, но взгляд у неё был предельно сосредоточен. — Значит так, — начала Рита, пролистывая листы в папке. — По решению КТЦ, и после консультации с Орловым и Лаврентьевым, Тарасов пока временно исключён из полевой работы. Боря приподнял бровь. — Временно? Это на сколько? — Пока не разрешат врачи и не даст добро Лаврентьев. — То есть я, по-вашему, неадекват? — голос стал глухим, срывающимся на сарказм. — По-нашему — нестабилен, — спокойно ответила Рита. — Твоя физика подтянулась, а вот с психикой всё ещё… тонкий лёд. Он хмыкнул, тяжело опускаясь в кресло. — Ага, тонкий лёд. Значит, теперь я — ходячая угроза национальной безопасности. — Почти, — отрезала она, не поддаваясь на провокацию. — Поэтому тебе выделено постоянное место пребывания в КТЦ. Под наблюдением. — Под… наблюдением? — переспросил он, усмехнувшись уже открыто. — Я что, псих, которому боятся дать ложку без присмотра? — Тебе и с ложкой опасно, — тихо вставила Олеся. Он бросил на неё взгляд, но промолчал. — Боря, — спокойно продолжила Рита, — ты сам понимаешь, что никто не рискнёт выпустить тебя сейчас в поле. — Да вы меня уже и в казарме держите, — буркнул он. — Личная жизнь под замком, ни шага без отчёта, даже голым походить не дадут. Рита впервые позволила себе слабую улыбку — короткую, сдержанную, но живую. — Поверь, в интересах КТЦ, чтобы ты не ходил по зданию голым. После тебя у нас уже и так один медблок на нервах стоит.       Олеся, не удержавшись, тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью. Борис обернулся к ней с видом смертельно обиженного: — Рад, что кому-то весело. — Я просто представляю, как ты в три ночи гуляешь в одних бинтах. — Очень смешно, — процедил он. Рита откашлялась, вернув разговор в русло. — Так вот. Чтобы облегчить процесс адаптации, тебе разрешено остаться в КТЦ. Комната отдыха временно станет твоим ПМЖ. — Отлично, — с нажимом сказал он. — То есть теперь я под домашним арестом? — Назови это “расширенным отпуском с элементами изоляции”, —невозмутимо ответила Рита. — Будешь под боком, на связи, в безопасности. Он покачал головой. — А что, не могли просто поставить меня на привязь к батарее? — Мы думали об этом, — спокойно заметила Рита, глядя прямо. — Но решили, что трость удобнее. Он уставился на неё, потом на Олесю, потом снова на неё. — Рита, ты понимаешь, что я это не переживу? — Переживёшь, — спокойно сказала она. — Ты упрямее смерти, я помню. Он откинулся в кресле, тихо пробормотав: — Ага… весёленькая жизнь меня ждёт. Рита сделала вид, что не услышала, перелистала бумаги и добавила тоном, в котором сквозило нечто подозрительно лукавое: — Кстати. Есть альтернатива. — О, вот теперь страшно, — буркнул Борис. — Можешь, — сказала она, будто между прочим, — поселиться не в КТЦ. — Угу. А где, в морге? — Нет. У Умановой.       Тишина повисла плотная, как бетон. Боря поднял глаза — в них мелькнуло недоумение, потом откровенное возмущение. — У кого?! — У Олеси, — спокойно повторила Рита. — Она недавно вернулась в город, квартира свободна, и, в отличие от госпиталя, там не будет людей, которым ты мешаешь спать. — Да я... — начал он, но осёкся, заметив, как у Олеси дёрнулся угол рта. — Нет уж, — отрезала она, опередив его. — Он и так за собой не следит. У меня мебель жива быть должна. Рита сдержала смех, но голос выдал: — То есть вы оба согласны на совместное проживание на территории КТЦ. Отлично. Решено. — Подожди, — хрипло сказал Борис, выпрямляясь. — Я не подписывал никаких бумаг! — А кто сказал, что ты можешь отказаться? — невозмутимо спросила Рита. — Это распоряжение командира. Он хотел ответить, но лишь фыркнул, бессильно опустившись обратно на стул. — Прекрасно. Личная тюрьма, только теперь с соседкой. — И с кофе, — добавила Олеся, поднимаясь. — Что уже лучше, чем госпиталь. Рита закрыла папку, улыбнулась краешком губ и тихо произнесла: — Добро пожаловать домой, дети мои. И пусть бог поможет Центру.       Комната отдыха выглядела вечером почти уютно — если, конечно, не вспоминать, что это место при КТЦ, где вместо свечей пахнет оружейным маслом и кофе, а вместо занавесок — армейские шторы, вечно полуспущенные. На столе стояли две кружки — Олеся заварила чай, но Боря предпочёл кофе. Они оба молчали, будто боялись шевельнуть воздух. Он сидел в кресле, с тростью рядом, в майке и спортивных штанах, бинты на ноге выглядели уже не такими пугающими — просто напоминание, что он ещё не целый. Олеся стояла у окна, глядя на отражение ночных огней. Снаружи — редкие капли дождя по стеклу. Внутри — напряжение, густое, как воздух перед грозой. — Ну, — сказал он первым, нарушая молчание. — Ну? — отозвалась она. — Как тебе идея “ПМЖ в одном помещении”? Она обернулась. — Учитывая, что это не моя идея, а приказ Кошкиной — я просто подчиняюсь. — Конечно, — усмехнулся он. — Ты всегда “подчиняешься”. Особенно когда споришь до хрипоты. Она тихо фыркнула, подошла к столу, отодвинула кружку к нему. — Пей, пока не остыло. — Командир заботится? — язвительно спросил он. — Нет. Просто если ты свалишься в обморок, таскать тебя буду я.       Он поднял взгляд. В этом взгляде — смесь усталости, иронии и чего-то тихого, что он сам себе не позволял осознать. Она выдержала взгляд, как всегда. Но только на секунду. Он опёрся локтем на стол, приблизился чуть ближе. — Ты всё ещё не изменилась, — сказал тихо. — А ты всё ещё не научился молчать, — ответила она. — Ну, — он чуть усмехнулся, — я хотя бы пытаюсь.       Олеся прошла мимо, почти касаясь его плечом — так близко, что он почувствовал запах её духов. Тот самый — с горчинкой, с оттенком дыма и кожи. Его пальцы едва заметно дёрнулись. Она повернулась к шкафу, достала одеяло, кинула на диван. — Это тебе. Постель, так сказать. — А ты где? — Там, где меня не слышно, — спокойно ответила она. — Не верю, — сказал он. — Ты же специально хочешь, чтобы я чувствовал себя неуютно. Она остановилась, повернувшись вполоборота. — Я просто хочу, чтобы ты не мешал мне спать. — А если я захочу поговорить? — Сначала попробуй помолчать.       Он хмыкнул, откинулся на спинку кресла, глядя, как она убирает волосы за ухо. Каждое её движение — точное, уверенное, привычное. Она всегда держала себя в руках. А он — всегда хотел проверить, где именно заканчивается это “держать”. — Ты ведь знала, что так будет, — сказал он негромко. — Что? — Что нас снова столкнут. — Знала. — И всё равно пришла. Она посмотрела на него прямо. — А ты думал, я сбегу? Молчание. В нём — всё, что не сказали тогда, всё, что держали годами.       Боря встал. Медленно, с привычной осторожностью, но шаги всё равно звучали тяжело. Он подошёл к ней вплотную — не угрожающе, не намеренно близко, просто так, чтобы чувствовать тепло её плеча. — Уманова… — Что? — Скажи честно. Ты скучала? Она повернула голову, глядя на него снизу вверх. — А ты хочешь услышать “да”? Он чуть усмехнулся, в уголках глаз мелькнули морщинки. — Нет. Хочу, чтобы соврала. Она молчала. И именно это молчание было ответом. Он опустил взгляд, тихо выдохнул сквозь зубы — коротко, сдавленно. — Господи… Я же знал, что так будет. — Что “так”? — тихо спросила она. — Что ты вернёшься, и мне снова придётся дышать. Её дыхание сбилось, но лицо осталось непроницаемым. — Привыкай, Бизон. Я надолго. Он усмехнулся. И в этой усмешке не было злости. Только признание. И лёгкий ток под кожей, от которого даже воздух стал другим. Где-то в углу тихо закапал кран. Машина во дворе завела мотор. И мир, казалось, снова начал дышать.       Поздняя ночь. Часы на стене отсчитывали время с ленивым щелчком секундной стрелки. В коридоре всё стихло — даже шаги дежурных сменили ровный ритм на редкий, сонный звук. Комната отдыха дышала тусклым светом настольной лампы. Борис стоял у одного из диванов, с перекошенной ухмылкой на лице, в одной руке — трость, в другой — подушка. Возле другого дивана, с одеялом в руках, стояла Олеся. Взгляды — как два заряда, которые вот-вот столкнутся. — Ну, — сказала она спокойно, — этот диван твой. — Серьёзно? — приподнял он бровь. —Ты вообще видела, что это за издевательство над человеком после ранения? — Это диван, Боря, а не доска. — Это детская версия дивана. Мне на нём полтела не поместится. Олеся закатила глаза. — Значит, ложись поперёк. — Или на пол? — хмыкнул он. — Ты, похоже, забываешь, кто здесь инвалид. Она фыркнула. — Ты не инвалид, а упрямое существо, которое уже два дня ищет повод поскандалить. — Я ищу справедливость, — поправил он. — И, если уж жить в добровольном плену, то хотя бы с нормальной кроватью. Олеся сложила руки на груди. — Хорошо, давай поменяемся. Я — на этом диване, ты — на другом. — Не поможет, — сказал он, прищурившись. — Они оба узкие, как совесть начальства. — Значит, тебе остаётся только одно, — она кивнула на пол. — Спи стоя. Он усмехнулся, глядя на неё чуть дольше, чем следовало. — А ты прям получаешь удовольствие от моих страданий, да? — Нет. Просто у кого-то слишком много гордости, чтобы лечь спать, как человек.       Он шагнул ближе — всего на полметра, но пространство между ними сразу стало тесным. Олеся ощутила запах табака и кофе, этот тёплый, резкий аромат, который не спутать ни с чем. Он наклонил голову, тихо сказал: — Слушай, Уманова, а если я, допустим, случайно лягу рядом — ты подашь рапорт или убьёшь сразу? Она выдержала паузу, скользнув взглядом по его лицу — и по глазам поняла, что он не просто дразнится. В этом был вызов. И что-то опасно живое. — Зависит, — ответила она медленно. — От того, кто уснёт первым. Он хрипло усмехнулся, но отступил, бросив подушку на диван. — Знаешь, ты всё та же. Мелкая, злая и непредсказуемая. — А ты всё тот же, — отрезала она. —Большой, упрямый и громкий. Он устроился, вытянул ногу, покачивая тростью. — Если ночью услышу, как ты ворочаешься, — знай, я не сплю, я слежу. — Спи, Бизон, — сказала она тихо, садясь на свой диван. — Никто не собирается на тебя покушаться. Он закрыл глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Это ты так уверена, или себя убеждаешь?       Она ничего не ответила. Села, укрылась, легла на бок, повернувшись спиной. Но долго смотреть в стену не могла. Он лежал напротив — в полумраке, с рукой за головой, почти расслабленный. И всё равно чувствовалось, что он не спит. Между ними — два метра. И целая история. Тишина тянулась вязко, как ночь. Каждый из них что-то думал, но не сказал. Потому что в этой комнате даже дыхание звучало слишком громко. Он всё-таки шевельнулся, пробормотал в темноту: — Уманова. — Что? — Если я храпеть начну — не убивай. — Посмотрим по громкости. — А если ты начнёшь разговаривать во сне? — Тогда считай, что у тебя шансы выжить ещё меньше. Он усмехнулся в полголоса. — Ну вот. Опять всё как раньше. — Только теперь без моря и взрывов. — Зато со свидетелями, — тихо сказал он. — Какие свидетели? — удивилась она. — Наши нервы. Они всё помнят. Ответа не последовало. Только тихое дыхание и щелчок выключателя. Свет погас. Но сон не пришёл сразу. Они лежали в темноте — каждый на своём диване, и оба знали: до утра — ни один не уснёт. Слишком громко бьются сердца, когда между ними тишина.       Солнце пробивалось сквозь жалюзи полосами — свет ложился на стены, на стол, на два дивана, между которыми за ночь так и не остыло напряжение. Комната отдыха снова превратилась в маленькое поле боя. С той разницей, что оружием сегодня служили подушки, кружки и сарказм. Боря сидел, зевая, с тростью в руке и взглядом человека, которого предали не только друзья, но и мебель. Одеяло было сброшено, подушка — на полу. Волосы взъерошены, голос хриплый, раздражённый. Олеся стояла у стола, уже собранная, в чёрной футболке и штанах, заваривая себе чай —спокойная, собранная, будто выспалась. Хоть оба прекрасно знали: никто не сомкнул глаз. — Нет, ну серьёзно, — начал Боря с видом пострадавшего, — это не диван, а какой-то инструмент пыток. Я после госпиталя чувствую себя живее, чем после одной ночи тут. — Может, дело не в диване, а в твоей совести? — спокойно ответила она, не оборачиваясь. — Совесть спит. А вот позвоночник — нет. — Он с шумом потянулся, поморщился. — Спать на этом — себя не уважать. — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Занять твой диван. — Даже не надейся. Он криво усмехнулся. — Хорошо. Тогда я хотя бы буду спать как человек, в трусах. Хотя в обществе дамы это сверх неприличия. — О, началось, — протянула она, поднимая глаза. — С каких это пор ты вдруг решил считать меня дамой? Он сделал вид, что задумался. — Ну… с тех пор, как ты перестала спорить через каждое слово. Хотя нет — ты не перестала. Так что, пожалуй, рано.       Олеся фыркнула, отвернулась к чайнику, чтобы он не увидел, как уголки её губ дрогнули. — Спи хоть голый, только не ной потом, если тебе что-то отморозит. — Так у нас же тепло, — невозмутимо ответил он. — Особенно когда ты рядом ворчишь. Прямо как обогреватель. — Я тебя сейчас этим чайником приложу. — Главное, не кипятком, — хмыкнул он, поднимаясь с дивана и прихрамывая к кухонному уголку. — А то потом будешь отчитываться, почему у командира ожог на заднице. Она закатила глаза, налила себе чай. — Иди лучше умойся, герой. — Уже, — ответил он, нагло открывая банку кофе. — Кофе тебе нельзя. — Ага, ещё скажи, что дышать вредно. — После твоих травм кофе противопоказан, — напомнила она строго. — После твоих нравоучений жить противопоказано, — отрезал он. — Так что давай по-честному: ты — свой чай, я — свой кофе. Он успел отсыпать порошок в кружку, когда она схватила банку и прижала к себе, как артефакт. — Нет. — Уманова, отдай кофе. — Нет. — Я не повторяю дважды. — А я не подчиняюсь.       На секунду они застыли — он напротив неё, она с банкой, глаза в глаза. Взгляд — ровный, но с искрой. Он шагнул ближе, почти касаясь плечом. — Ты понимаешь, что это может закончиться трагедией? — Понимаю. И всё равно не отдам. — Упрямая. — Привыкай. Он усмехнулся, наклонился чуть ближе — так, что она ощутила его дыхание у виска. — Угроза жизни командиру, между прочим, карается дисциплинарно. — А попытка напугать психологически нестабильного бойца — нет, — парировала она. И тогда он сделал ход, который можно было назвать по-разному — детским, идиотским или гениальным. Он просто потянулся за банкой, обхватил её руку ладонью. Тепло. Пульс. И короткий вдох, будто у обоих внезапно перехватило воздух. — Ты не изменилась, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — А ты всё ещё думаешь, что мир вращается вокруг тебя.       Молчание. Потом она отпустила банку — не проиграла, просто ушла из “поединка”. Боря поставил её обратно на стол и налил кипяток. — Победа за мной, — заявил он, не глядя. — Сомнительная, — ответила она. — Ты просто всё ещё любишь командовать. Даже кофейником. Он хмыкнул, поднёс кружку ко рту. — Командовать? Нет. Просто привык, что если не я — то никто. Олеся посмотрела на него. — Вот в этом и проблема, Бизон. — В чём? — Ты всё ещё не веришь, что кто-то может быть рядом, просто потому что хочет, а не потому что должен. Он не ответил. Только сделал глоток. Горячий кофе обжёг язык — но, пожалуй, впервые за долгое время вкус чего-то обжигал сильнее, чем боль внутри.       Вода в бойлере уже гудела, когда в комнате отдыха запахло паром. Олеся сложила полотенце и пошла к двери в душевую. Но ровно в тот момент, когда рука легла на ручку, за спиной послышалось глухое: — Эй. — Что? — Куда это ты собралась? Она обернулась. Бизон стоял у стола, опершись на трость, в одной руке — кружка, в другой — полотенце. На лице — выражение искреннего возмущения и едва скрытой самоуверенности. — В душ, если ты не заметил, —ответила она спокойно. — Заметил. — Тогда в чём вопрос? — В приоритете. Олеся прищурилась. — В каком ещё приоритете? — В мужском, — заявил он. —Травмированные, между прочим, моются первыми. Это почти медицинское показание. Она не удержалась и усмехнулась. — Травмированные, значит. А я, выходит, что — при смерти? — Ты — угроза здоровью, — хмыкнул он. — Это другое. Она сложила руки на груди. — Слушай, Бизон, у тебя даже вода в бойлере закипит, если будешь стоять рядом. — Так не стой рядом, — пожал плечами он. — Пропусти и вопрос решён. Она сделала шаг вперёд, остановилась почти вплотную. — Нет. — Уманова, не испытывай судьбу. — Твою или свою? Он чуть приподнял подбородок, глядя сверху вниз. — Свою, очевидно. У меня уже нет, ты же знаешь.       На секунду воздух между ними будто стал плотнее. Пахло кофе, паром и тем самым едва уловимым — на грани. Олеся выдержала взгляд. — Ладно, — сказала она тише. — Тогда решим по справедливости. Кто первый — тот и идёт. — Как — “первый”? — насторожился он. — Ну как в армии. Кто успел — того и тапки. И прежде чем он понял, что происходит, она метнулась к двери. Он, не теряя ни секунды, тоже шагнул — и они столкнулись прямо в проёме. Плечо к плечу, грудь к груди, ни один не собирался уступать. — Ты не пройдёшь, — выдохнул он. — Это мы ещё посмотрим, — ответила она, упрямо пытаясь протиснуться мимо. Тело уткнулось в его грудь, горячее, плотное. Он инстинктивно поставил трость в сторону, ладонью уперся в косяк рядом с её головой. Дыхание сбилось. — Осторожно, — хрипло сказал он. — Боишься, что упаду? — Боюсь, что не выдержу, — тихо. Олеся не ответила. Только глотнула воздух — и шагнула чуть назад. — Вот потому-то и не пускают тебя в поле, Бизон. — Потому что я честный? — Потому что ты опасный. Он отступил на шаг, пропуская её. — Ладно. Женщинам и героям — вперёд. — Женщинам после героев, — поправила она, проходя мимо и, кажется, нарочно скользнув пальцами по его руке. — Но я не женщина. Я — боец. Он усмехнулся, глядя ей вслед. — А я-то думал, я единственный, кто не умеет соблюдать устав. Из душевой послышался шум воды. Боря стоял в дверях, слушал и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Не усталой усмешкой — настоящей, живой. И поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему действительно хочется дождаться, когда кто-то выйдет из душа.       Пар всё ещё висел в воздухе, когда Олеся вернулась. Тёплый, влажный, с запахом шампуня и свежего мыла. Душевая гудела где-то за дверью — Боря ушёл минут пять назад, но всё ещё можно было услышать, как вода льётся по кафелю. Олеся стояла у шкафа, перебирая вещи. Волосы ещё влажные, струйки воды скользили по шее, ткань футболки прилипала к плечам. Она сняла её, привычно, не задумываясь — здесь ведь никого нет. Тишина. Только ровный шум бойлера и где-то вдали — гул вентиляции. Она достала чистую рубашку, на секунду замерла, глядя в зеркало у стены. В нём отражалась комната — бледный свет, две кружки на столе, кресло, трость, оставленная у дивана. И вдруг — шаги. Не громкие, но узнаваемые. Она даже не успела обернуться, как дверь тихо щёлкнула. — Чёрт, — пробормотал знакомый голос. — Я забыл…       Он осёкся. Взгляд — в упор. На долю секунды время перестало существовать. Пар стлался по комнате, рассеиваясь между ними, и в этом полумраке она показалась ему нереальной — не в смысле красивой, а просто живой. Настоящей. Такой, какой он боялся помнить. Олеся не закричала, не прикрылась в панике — просто застыла, удерживая взгляд. Он, кажется, тоже. В его глазах мелькнуло что-то — не растерянность, не смущение. Что-то глубже. Память. — Тарасов, — сказала она негромко, даже спокойно. — Я… — он выдохнул, глухо, сипло, — …чёрт, забыл полотенце. Она прищурилась, натягивая рубашку — движения чёткие, не спешные, как будто нарочно. — Забыл, значит. Случайно, да? — Ага, — ответил он, слишком быстро, чтобы звучало убедительно.       Между ними всё ещё было всего два метра, но воздух стал плотным, почти осязаемым. Он не отводил взгляда, хотя должен был. Она застегнула пуговицу, посмотрела прямо: — Считай, полотенце не найдено. В следующий раз стучи. Он кивнул, но не двинулся. — Угу… обязательно. Её волосы, влажные, пахли чем-то тёплым, домашним. И он поймал себя на мысли, что не помнит, как вообще собирался идти в душ. — Всё в порядке, Бизон, — сказала она мягче, чем обычно. — Я уже привыкла, что ты входишь без предупреждения. Он усмехнулся, тихо. — Да, привычки умирают последними. И вышел, прикрыв за собой дверь. Когда замок щёлкнул, она выдохнула, едва заметно — будто сдерживала дыхание всё это время. А он, остановившись в душевой, провёл ладонью по лицу, пытаясь вернуть себе привычную броню. Но в голове всё ещё стояла эта картина — не как случайность, а как удар током.