Часть 13 (Соглашение о сожительстве)

      Кофе уже остыл. В комнате снова пахло табаком и чем-то свежим — шампунем, который Боря по инерции забрал у Олеси, перепутав флаконы. Он сидел в кресле, с привычной сутулостью, и лениво листал распечатанные отчёты. Олеся за столом что-то писала от руки —короткие пометки в блокноте, ровным почерком. Снаружи шёл мелкий дождь, барабаня по подоконнику. Всё было тихо. Подозрительно тихо. До тех пор, пока дверь не распахнулась, и на пороге не возникла Кошкина. — О, боги, — пробормотал Боря, не поднимая глаз. — Если это проверка на выживаемость, я уже сдался. — Заткнись, Тарасов, — спокойно сказала Рита, заходя. В руках — планшет, в голосе — порядок. — У меня для вас хорошая новость. Олеся приподняла бровь. — Мы наконец-то возвращаемся в поле? — Нет, — с усмешкой ответила Багира.— Вы пока слишком ценны, чтобы вас туда выпускать. Для начала — аналитика. Боря шумно вздохнул. — Аналитика? Это что, значит сидеть и думать? — Да, — кивнула Рита. — Иногда даже вместе. — С Умановой? — уточнил он, кивнув на Олесю. — Ага, с ней. — Тогда это не аналитика, это испытание. — Перестань бурчать, — вмешалась Олеся, не поднимая головы. — Хоть чем-то займёшься, кроме нытья. Он повернулся к ней, прищурился. — Я не ною, я констатирую факт. В комнате отдыха невозможно жить: кофе вечно холодный, мебель —издевательство, душ — на двоих, кровать — на одного. — И кто тебе мешает переехать? — хмыкнула она. — А куда? В склад с оружием? Рита опёрлась на спинку стула, сложила руки. — Так, стоп. Я же предлагала тебе вариант получше. — Какой ещё вариант? — подозрительно спросил Боря. Она усмехнулась. — Поселиться у Умановой. — Что?! — одновременно выдали оба. Рита приподняла бровь. — Да ладно вам. Просторнее, тише, и никто не будет жаловаться, что вы “мешаете персоналу отдыхать”.       Боря перевёл взгляд на Олесю. Та смотрела на него как на потенциальное стихийное бедствие. — Даже не думай, — отрезала она. — Я ещё ничего не сказал. — Ты подумал. Уже достаточно. Он облокотился на спинку кресла. — Ну, вообще-то идея неплохая. Балкон, кухня, личное пространство. — Прекрасно, — перебила она. — Будешь жить на балконе. Воздух свежий, условия спартанские — тебе понравится. Рита не выдержала и тихо рассмеялась. — Всё. Я вижу, у вас командная динамика не изменилась. Значит, живы. — Ага, — буркнул Боря. — Живы, но не факт, что долго. — Перестань, — сказала Олеся. — Слушай лучше, что за задание. Рита протянула им планшет. — Здесь свежая сводка. Новая группировка на побережье, признаки контрабанды оружия. Пока вы никуда не едете — нужно проанализировать маршруты, частоты передач, составить карту возможных точек связи. — Короче, скукота, — подвёл итог Боря. — Короче, работа, — парировала Кошкина. — И, если не хочешь снова оказаться под наблюдением врачей, займись делом. Он кивнул, нехотя взял планшет. — Ладно, ладно… лишь бы кофе оставили. — Кофе вреден, — вставила Олеся. — А ты — опасна, — парировал он, не поднимая взгляда. Рита усмехнулась. — Вот за это я вас и люблю. Полная несовместимость — и идеальное взаимодействие. Она направилась к двери, обернулась уже на выходе. — Постарайтесь не убить друг друга. По крайней мере, до конца отчёта.       Дверь закрылась. Олеся и Боря остались в комнате. Он повернулся к ней, прищурился. — Балкон, значит? — Балкон, — спокойно ответила она. — С видом на крышу. Он ухмыльнулся. — Главное — чтоб не на кладбище. Она подняла на него глаза, и между ними снова повисла та самая тишина, в которой слышно всё — дыхание, сердцебиение, даже мысли. Он вздохнул, уткнулся в планшет. — Ладно, работаем. Пока не выгнали. Олеся улыбнулась уголком губ, наклонилась над столом, и где-то в глубине этой комнаты отдыха что-то едва заметно сдвинулось. Как будто после долгой зимы снова стало теплее.       На столе валялись листы, планшет, кружки и ручка, которой Олеся с маниакальным упорством постукивала по краю стола. Бизон сидел напротив, босиком, с закатанными рукавами, сосредоточенно чертя что-то на карте, но выглядел при этом так, будто размышляет не о маршрутах контрабандистов, а о том, как выбить стул из-под собственной скуки. — Так, — протянула Олеся, глядя в экран планшета, — у них сигнал шёл по частоте двести двадцать восемь, потом обрывался. Если считать, что это повторяемая точка… — Если считать, что это вообще хоть как-то интересно, — перебил он. — Бизон, — с нажимом произнесла она, — мы должны проследить, откуда пошли передачи. — Мы должны… — передразнил он её, глядя исподлобья, — ты так говоришь, будто мы в браке и решаем, кто вынесет мусор. — Нет, — спокойно сказала она. — Если бы мы были в браке, ты бы уже жил на балконе. Он усмехнулся. — Уже второй раз за сутки ты грозишься меня туда выселить. — А я человек слова. — Ага. Только, кажется, я туда уже морально переехал. — Привыкай, — фыркнула она. — У нас тут своя дисциплина.       Он чуть наклонился вперёд, локти на стол, голос ленивый, почти мурлыкающий: — Вот что мне всегда нравилось в тебе, Уманова… — Что? — У тебя язык — как мина. Вроде тихо, а подорвёшься — уже поздно. — Ты просто не умеешь обходить мины, — спокойно заметила она. — Я умею, — усмехнулся он, — просто некоторые хочется проверить лично. Она подняла глаза от карты. — Опасная привычка. — Зато честная. Олеся закатила глаза, взяла ручку и ткнула в карту: — Смотри сюда, вот маршрут — по побережью. Если они уходили к маяку, то… — Если они уходили к маяку, то я бы уже был там, а не сидел здесь и спорил о частотах, — буркнул он. — Ты не можешь в море, у тебя нога. — Нога есть, просто иногда не слушается. — Прекрасно, — кивнула она. — Тогда пусть ещё и рот научится слушаться. Он фыркнул, отбросил ручку и откинулся на спинку стула. — Ты невыносима. — Зато живая. — И громкая. — А ты — старый брюзга. Он прищурился. — Зато с характером. — С диагнозом, — поправила она.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — оба с лёгкой ухмылкой, оба уже почти не пряча удовольствие от этой словесной возни. Тишина растянулась, как после хорошего спарринга. — Знаешь, — сказал он наконец, уже мягче, — всё равно лучше, чем молчать. — Что? — Вот это всё. Наши баталии. Хоть живо чувствуется, что рядом кто-то есть. — Даже если этот кто-то раздражает? — Особенно если раздражает. Олеся опустила взгляд на карту, скрывая улыбку. — Ну вот, теперь ты официально признал, что без меня тебе скучно. — Я не говорил “без тебя”. Я говорил “без раздражителя”. — Какая разница? — Разница огромная. Один раздражает, другая — лечит. — А я, значит, в какой категории? — Пока не определился. Но если пустишь жить, может, выясню. Она подняла глаза. — Повтори. — Что? — Последнюю часть. — А, это? — он нарочно потянул, растягивая слова. — Если пустишь жить — выясню. — Ты серьёзно? — усмехнулась она. — Абсолютно. У меня душ работает хуже, диван меньше меня, а Рита грозится прописать мне психолога навечно. — И при чём тут я? — У тебя просторнее. И кофе есть. — И нервы. Пока ещё, — добавила она. — Ненадолго, — сказал он. — Но если уж мы всё равно вынуждены терпеть друг друга в одном помещении… — Бизон, ты пытаешься попроситься ко мне жить? — Не пытаюсь, — с невозмутимым лицом ответил он. — Я предлагаю стратегическое сотрудничество в условиях ограниченного комфорта.       Она прищурилась, с трудом сдерживая улыбку. — То есть ты всерьёз полагаешь, что я соглашусь делить жилплощадь с человеком, который курит в душевой, жалуется на мебель и ворчит с утра? — Если не согласишься, я просто поселюсь у тебя на лестничной площадке. — С диваном? — С тростью. Олеся наконец рассмеялась. — С тобой, Тарасов, только психи выдержат. — А кто сказал, что мы нормальные? Она покачала головой, вставая из-за стола. — Посмотрим, Бизон. Но если ты всё-таки окажешься на моём балконе, я поставлю туда склад патронов. — Отлично, — ухмыльнулся он. — Будет чем заняться долгими вечерами. Она направилась к окну, а он смотрел ей вслед — устало, но с тем тихим внутренним теплом, которого не чувствовал годами. Может, не любовь. Может, просто возвращение жизни. Но точно — что-то важное.       День тянулся медленно. За окнами моросил дождь, будто время само решило взять передышку. На столе — распечатки, кружки, карандаши и целая карта, испещрённая стрелками, линиями, какими-то хаотичными пометками. Боря сидел, развалившись в кресле, с видом человека, у которого закончились силы спорить, но не закончились аргументы. Олеся — напротив, подтянутая, собранная, с карандашом в зубах и той самой сосредоточенностью, с которой обычно идёт в бой. — Ну вот, — сказала она, отложив карандаш, — всё сводится к этим трём точкам. Сигнал шёл через старую сеть, там пересечение частот. — Угу, — буркнул он. — Три точки. Сигнал. Частоты. Великое открытие, мать его. — Бизон, — устало произнесла она. — Что? — Перестань брюзжать. — Я не брюзжу, я констатирую. — Констатируешь, что тебе скучно? — Констатирую, что сидеть и думать — это не моё. Он постучал пальцами по столу, глядя на карту. — Мне проще — в воду нырнул, сделал, вышел. Всё ясно. — А тут, видимо, слишком много букв? — Тут слишком много воздуха. И тебя. Олеся закатила глаза, но уголок губ дрогнул. — Мог бы не ныть хотя бы до отчёта. — Я не ною, — отозвался он, — я просто напоминаю, что я человек действия. — Ты человек хаоса. — Хаос — это тоже действие. Дверь открылась без стука. — И опять вы как два школьника. — Голос Риты звучал сухо, но с лёгкой ноткой смеха. Она вошла, закрыла дверь и обвела их взглядом. — Ну, — сказала она, — рассказывайте, чего накопали? — Уманова накопала, я бурчал, — пожал плечами Боря. — Считай, разделение труда. Рита сдержала улыбку, взяла планшет с карты. — Так, смотрим... — провела пальцем по экрану. — Хм. Не так уж плохо. — Это потому что я был рядом, —заметил Боря. — Это потому что Уманова умеет слушать, — парировала Рита. — Ага, слушать и спорить одновременно. Универсальный навык.       Олеся молча пододвинула ей лист с расшифровками. — Здесь частоты, примерная зона выхода и маршруты возможных групп. — Угу, вижу. Отличная работа. — Наша работа, — вставил Боря. — Я, между прочим, морально поддерживал. — Конечно, — кивнула Кошкина. — Без твоего нытья она бы не справилась. Он ухмыльнулся. — Вот, наконец, признание заслуг. — Заслуг? — Рита приподняла бровь. —Ты два часа жаловался, что тебе скучно думать. — А что я, по-твоему, делал в реанимации? Тоже думал? Нет. Я жил. Вот только теперь не понимаю, зачем.       Обе женщины замолчали. Тон изменился — не резкий, не грубый. Просто вдруг стал тише. Рита опустила планшет. — Боря… — Что? — он поднял глаза, спокойно, почти лениво. — Не начинай снова. — Я не начинаю. Просто говорю, как есть. Всё, что раньше имело смысл, теперь — декорации. Ты знаешь, что там, на дне, я перестал бояться? — Знаю, — тихо ответила Рита. — Вот. Так вот теперь — поздно. Когда уже ничего не страшно, остаётся одно — жить, как будто всё разрешено.       Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. — Всё разрешено, понимаешь? Потому что я уже заплатил. Цену никто даже не заметил, но я её знаю. — Бизон… — начала Олеся, но он перебил. — Нет, серьёзно. Теперь можно всё. Курить, спорить, ругаться, уходить против приказа — да хоть драться с богом, если встретится. Потому что я уже умер там, просто тело не поняло.       Рита долго молчала, потом сказала негромко: — А теперь тебе надо понять другое, Боря. Он приоткрыл один глаз. — Что же? — Всё разрешено, если ты — живой. А не просто выживший. — Ха, — усмехнулся он. — Звучит красиво. Только я-то уже не уверен, в какой категории нахожусь. Олеся посмотрела на него. — Ты живой, Бизон, — сказала она тихо. — Просто тебе не нравится, что мир снова дышит без твоего разрешения.       Он медленно открыл глаза, глядя на неё. И впервые за всё время в его взгляде мелькнуло нечто вроде растерянности. — Ты всегда так… прямо? — Всегда, — ответила она. — Особенно с теми, кто прячется за маской. Рита, наблюдавшая за ними, чуть усмехнулась. — Ну что, товарищи аналитики, на сегодня достаточно философии. Задание приняли, сдали, молодцы. — И что теперь? — спросил Боря. — Теперь — отдыхайте. Пока ещё можете. Она взяла планшет и направилась к двери. — Ах да, — добавила уже на выходе. —И, Боря… если решишь жить “по своим правилам”, помни: разрешено не всё. Даже тебе. — Ага, — буркнул он. — А вот это уже спорный момент. Дверь закрылась. Олеся встала, подошла к окну, глядя на дождь. — Всё разрешено, если ты — Бизон, — повторила она тихо, почти себе под нос. — И всё запрещено, если рядом Уманова, — откликнулся он, вставая. Она улыбнулась, не оборачиваясь. — Вот поэтому ты и жив. Он ничего не ответил. Просто стоял рядом, слушая, как за окном снова набирает силу дождь. И впервые за долгое время — не хотелось спорить. — Ну что, — произнесла она наконец, не оборачиваясь, — собирай свои пожитки. — Чего? — он нахмурился, отрываясь от карты. — Куда это я, простите, должен собирать свои пожитки? Она повернулась, глядя прямо. — Куда-куда. Ко мне. Он моргнул. — Это… приказ? — Это… здравый смысл. — Ага, — он хмыкнул. — А можно расшифровать, в чём тут логика? — В том, что терпеть тебя в этой комнате — значит обречь себя на вечные флешбеки. — То есть, чтобы не мучиться воспоминаниями, ты решила поселить их у себя дома? Гениально. — Нет, — поправила она. — Чтобы закончить это безумие здесь. Он усмехнулся. — Ага. Конечно. Ты же просто жалеешь меня, да? — Ошибаешься, — спокойно ответила она. — Я жалею себя. Он медленно опёрся ладонями о стол. — И чем, интересно, я тебе так мешаю? — Всем. Ты шумный, раздражающий, упрямый, вечный источник хаоса и сигаретного дыма. — Хм. А дома, значит, я таким быть перестану? — Нет. Но там у меня будет возможность хотя бы вышвырнуть тебя на балкон. Он тихо рассмеялся, глухо, с сиплой ноткой. — Уманова, ты точно понимаешь, что говоришь? — Более чем. — И ты правда хочешь, чтобы я жил у тебя? — Нет, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Я просто больше не хочу, чтобы ты жил здесь. Он прищурился. — Это звучит почти как признание в привязанности. — Это звучит как усталость, Тарасов. — О, вот теперь я понял. Ты просто хочешь мира и тишины. — Именно. И парадокс в том, что при всех твоих разговорах — с тобой тишина хоть иногда живая. Он поднял бровь, оценивающе. — Значит, я всё-таки делаю тебе хорошо? — Прекрати, — сказала она, но уголок губ дрогнул. — Что? Я уточняю. Она выдохнула, словно сдаваясь. — Собери вещи. — Прямо сейчас? — Пока я не передумала. — А если передумаешь? — Тогда тебе повезёт — останешься здесь, с прекрасной акустикой и духом страданий. Боря помолчал, потом вдруг медленно кивнул. — Ладно. Только предупреждаю: я ем много, сплю мало и курю часто. — Я знаю. — И храплю. — И это знаю. — И могу быть невыносимым. — Бизон, — устало сказала она, — ты уже невыносимый. Так что хуже не будет. Он взял трость, облокотился, приподнял подбородок. — Всё разрешено, да? — В пределах квартиры, — сухо ответила она. — Ну… — он чуть улыбнулся, — тогда считай, что я согласен. Она подошла ближе, остановилась рядом, глядя снизу вверх. — Не “считай”. Просто помолчи и собирайся. — Как скажешь, командир.       Он посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило. И впервые за всё это время не было в его взгляде ни бравады, ни усталости — просто спокойствие. Как будто рядом с ней даже его внутренний хаос вдруг стал тише. — Уманова, — сказал он, чуть тише. — А вдруг тебе потом надоест? — Тогда я верну тебя в КТЦ, — ответила она. — На ПМЖ. К диванам. — Хм. Убедительно. Он усмехнулся и, прихрамывая, направился собирать свои вещи. А она осталась стоять у окна, глядя, как он уходит, и впервые за долгое время позволила себе короткий, почти незаметный вздох. "Всё разрешено, если ты — Бизон, — подумала она. — Даже ворваться в жизнь без спроса и остаться."       Выход из здания КТЦ напоминал сцену побега из заключения. На улице — лёгкий ветер, мокрый асфальт после недавнего дождя, редкие прохожие. Боря шагал рядом с Олесей, чуть прихрамывая, но гордо — будто не шёл, а маршировал на свободу. В одной руке — трость, в другой — сумка, набитая его "стратегическим минимумом": аптечка, сигареты, и куртка, в которой до сих пор пахло морем и железом. Олеся шла вперёд, с сосредоточенным лицом, будто боялась, что если обернётся — передумает. Боря же явно решил, что момент слишком торжественный, чтобы пройти в тишине. — Ну что, Уманова, — начал он с тем самым ленивым тоном, от которого обычно у всех начинали дёргаться глаз и брови, — раз уж мы теперь соседи по несчастью, предлагаю сразу обсудить правила совместного проживания. — Какие ещё правила? — не оборачиваясь, спросила она. — Ну… чтоб потом не было сюрпризов. — Ты — уже один большой сюрприз, Тарасов. Он сделал вид, что не услышал. — Например, я сплю в трусах. — Поздравляю. — Это нормально для тебя? — Абсолютно. Я просто не планирую врываться к тебе в спальню. — Хорошо, — кивнул он, — идём дальше: я оставляю кружки где попало. — Тогда будешь сам их мыть. — Не факт. У меня стратегическая привычка их “терять”. — У меня стратегическая привычка бить посуду, — парировала она.       Он хмыкнул, глядя на неё сбоку, с явным удовольствием. — Ладно, идём по мелочам. — Господи… — А если я буду курить в туалете? — Сгоришь — сама тушить не стану. — Сурово. — Зато честно. Он чуть подался вперёд, с притворно задумчивым видом. — А если я разбрасываю носки? — Выкину вместе с тобой. — С носками? — С балкона. Он засмеялся, низко и хрипло. — Уманова, ты — идеальный сосед для человека с суицидальными наклонностями. — Не переживай, я не убийца. — Зато садистка, — заметил он. — Ты сам напросился.       Они дошли до стоянки, и Олеся, молча, разблокировала сигнализацию. Боря подошёл к пассажирской двери, но не спешил садиться. — А если серьёзно, — сказал он, чуть тише, — ты правда не против? — Против, — честно ответила она, — но хуже, чем здесь, всё равно не будет. — О, ну это уже звучит как признание в симпатии. — Это звучит как усталость от твоего нытья. Он открыл дверь, усмехнулся. — Значит, решено. Я официально прописываюсь у тебя до конца времён. — Или до первого убийства, — сухо уточнила она. — Угу, — кивнул он, устраиваясь в кресле. — Главное, чтобы смерть моя была героической. Например, от твоей сковородки. — Или кружки, которую ты не помыл. — Кружка тоже сойдёт. Главное — с чувством.       Она завела двигатель, и машина тронулась. Боря вытянул ноги, откинулся на спинку кресла и с довольным видом произнёс: — Ну что, Уманова… начинаем новую эпоху. — Какую ещё? — Семейно-бытовой терроризм. Она фыркнула, но не удержалась от улыбки. — Надеюсь, без жертв. — Без свидетелей, — уточнил он. Машина плавно каталась по мокрому асфальту. Они ехали молча — но это была не та неловкая тишина, что раньше, а живая. Как будто мир, наконец, перестал быть пустым.