Часть 14 (Территория Умановой)

      Квартира встретила их тишиной и запахом кофе. Та самая, где всё — как в жизни Олеси: аккуратно, но с намёком на хаос. Книги на подоконнике, стопка бумаг на столе, френч-пресс в углу кухни и кот, который, завидев новых жильцов, моментально оценил масштаб вторжения и ушёл под диван. — Ну… — протянул Боря, переступая порог, — вот она, женская крепость. — Проходи, — коротко ответила она, снимая куртку. — Ты уверена, что я не должен подписать какой-то документ о неразглашении? — Поздно, — сказала она. — Твоя смерть уже запрограммирована в интерьере. Он хмыкнул, оглядываясь. — Ну надо же. Ни одного армейского плаката, ни сейфа с оружием, ни даже пустой гильзы. Разочарован. — Прости, — с иронией ответила она, — я не готовилась к инспекции командира. Он прошёл вглубь комнаты, поставил сумку. — Зато мебель цивильная. Даже кровать есть. Одна. — Не надейся. — Не надейся — это моё второе имя. Олеся фыркнула, проходя на кухню. — Чай, кофе, спирт? — Да, — ответил он, не уточняя чего именно.       Она достала кружки, налила кипяток. Боря между тем рассматривал её фотографии на стене — старые, полевые, где она в форме, мокрая, с облезлой краской на лице, но с той самой улыбкой, что он помнил. На секунду задержал взгляд, а потом так же невозмутимо отвернулся. — У тебя, оказывается, здесь уютно, — сказал он, садясь на край дивана. — Так и вижу: ароматные свечи, подушки, плед… романтика, мать её. — Иди к чёрту, Тарасов. — Уже здесь, — ухмыльнулся он. — Плед оставь, пригодится. Она протянула ему кружку. — Держи. Только попробуй пролить — будешь мыть пол. — Угрожаешь? — Предупреждаю. Он взял кружку, сделал глоток, прищурился. — Ты подсыпала туда яд? — Нет. Ещё не вечер. Он засмеялся низко, и от этого смеха воздух будто стал теплее. — А всё-таки странно, — сказал он после паузы. — Что именно? — Что я здесь. — Привыкай. — Привыкну. Только не обещаю, что не буду ныть. — Ты не ноешь, — поправила она. — Ты выносишь мозг. Систематически. Он поставил кружку на стол и, не удержавшись, потянулся к ней. — И что, тебе это не нравится? Она наклонилась ближе, глядя прямо. — Я пока не решила. Пауза. Мгновение, когда слова кончились, и остались только взгляды. Всё, что можно было сказать — они уже сказали. Теперь — игра дыханием. Она первой отвела глаза, отступила на шаг. — Твоя комната — справа. Только не трогай шкаф. — А если случайно? — Тогда я отрежу тебе руку. — Ну вот, — сказал он, вставая, — а я уже начал верить, что совместное проживание нас сблизит. — Сблизит, — кивнула она, — с балконом. — Опять ты про балкон… — Я последовательна.       Он подошёл к двери в гостевую, открыл — комната небольшая, но чистая. Кровать, комод, окно с жалюзи. Поставил сумку, бросил куртку на стул, повернулся. — А если я заблужусь ночью и войду не в ту комнату? — Проснёшься в гипсе. — Романтика умерла, — вздохнул он. Олеся стояла в дверях, опершись плечом о косяк. — Умерла давно, Тарасов. — Значит, оживим, — ответил он с кривой усмешкой. — Ты же любишь эксперименты. Она посмотрела на него, на секунду мягче обычного. — Главное, чтобы ты не превратил мой дом в полигон. — Поздно, — сказал он. — Я уже начал наступление. И снова между ними зависло это молчание — неловкое, странное, но живое. Она ушла в коридор, кидая через плечо: — Ужин сам себе готовь, стратег. — А ты? — Я занята. — Чем? — Дышу. Он усмехнулся. — Главное, не переставай. Она не ответила. Только прикрыла дверь, оставив его в полутьме. А он стоял, глядя на эту дверь и думал, что, возможно, впервые за долгое время место, где он оказался, пахнет не болью, а жизнью. С кофе, кошками, и женщиной, которую он не может — и не хочет — перестать раздражать.       Вечер опустился на квартиру тихо — без громких разговоров и без привычного ворчания Бори. Он сидел в кресле, в одних спортивных штанах и футболке, залипал в потолок. Вид у него был максимально страдальческий — будто он не дома у женщины, которая его терпит из жалости, а в плену у закалённого сержанта-душегуба. Олеся мимоходом взглянула на него из кухни и закатила глаза. — Ты чего сидишь, как будто тебя расстреляли? — Душ, — мрачно произнёс он. — Что — душ? — Ты уже полчаса туда собираешься. Я жду. Она посмотрела на него через плечо, с чашкой в руке. — Подожди ещё немного. — Я уже как йети, Уманова. Скоро бороду отращивать начну. — Вот и отлично, — отозвалась она. — Мужчины с бородой очень сексуальны.       Он поднял взгляд — медленно, с подозрением и хитрым прищуром. — Правда? — Ага. Особенно если умеют не пускать крошки в раковину. Боря чуть склонил голову, усмехнувшись. — Хм. Я-то думал, ты предпочитаешь стерильных красавчиков. — Ошибаешься. Мне ближе дикари, но… — она сделала паузу, — желательно чистые. Он хмыкнул, поднимаясь. — То есть мне ещё рано претендовать на звание “твоего идеального дикаря”? — Ты вообще не претендуешь. — Уже лучше.       Он прошёл мимо, намеренно чуть задевая её плечом — легко, но ощутимо. — Я первый, — бросил, направляясь к ванной. — С чего это? — возмутилась она, поворачиваясь. — По праву ветерана, — не оборачиваясь, ответил он. — Я старше, у меня приоритет. — Это не госпиталь, тут нет приоритета по возрасту. — Тогда по степени загрязнения. — У тебя всё аргументировано до абсурда. — Опыт, — ухмыльнулся он, исчезая за дверью. — Занят. — Бизон, я тебя убью! — крикнула она вдогонку. — Встань в очередь! — донеслось из-за двери.       Из ванной послышался шум воды и его низкий, фальшивый насвист — что-то вроде военной мелодии, но с ленивыми нотами. Олеся усмехнулась, качая головой. Ну конечно. Мужчина, который способен выжить под пулями, но не способен дожить без сарказма до душа. Она взяла со стола полотенце, поставила кружку в мойку и, прижимая полотенце к груди, тихо пробормотала: — Мужчины с бородой сексуальны, говорила я… Господи, что со мной не так? Ответом ей был голос Бори из-за двери: — Я слышал! — Отлично! — крикнула она. — Может, хоть помоешь уши! — Уже мою, Ума, уже мою! — с усмешкой ответил он. Тишина снова накрыла квартиру, но теперь в ней что-то изменилось. Она чувствовалась не как пауза, а как начало чего-то — неловкого, смешного, опасного и… притягательного.       Дверь ванной открылась с тихим щелчком. Пар выкатился в коридор густым облаком, пахнущим мылом и чем-то мятным. Боря появился в проёме, лениво вытирая волосы полотенцем. На нём были только тёмные боксеры и свежая повязка на боку — полоска бинта под светом лампы казалась почти белой. Он шагнул в комнату так, будто был один. Никакой смущённости — только усталость и привычка жить среди хаоса, в котором даже голое тело выглядело как броня. — Слушай, — сказал он, растирая плечо, — я, конечно, понимаю твою тягу к дисциплине, но полотенца у тебя, видимо, числятся по ведомости? — Ага, — ответила она из кухни, делая вид, что листает телефон. — И ты только что использовал своё на месяц вперёд. Он усмехнулся, проходя мимо стола. — Значит, буду сушиться как солдат — естественным путём. — В трусах посреди моей квартиры? — А что, я мешаю твоему эстетическому восприятию? Она подняла глаза. — Я вообще-то шокирована. — Да ну, — лениво сказал он, заметив, как её взгляд задержался чуть дольше, чем нужно. — Не ври. У тебя лицо человека, который сейчас проводит инвентаризацию шрамов. Олеся коротко усмехнулась, чтобы скрыть, как предательски теплеет под кожей. — Я просто вспоминаю, где ты успел их насобирать. — Всюду, где был приказ. — А бинт почему не снял? — Понравился. Украшает.       Он бросил полотенце на спинку стула, подошёл ближе. Расстояние — меньше метра. Олеся ощущала его тепло и тот едва уловимый запах чистого тела, мыла и чего-то… слишком знакомого. Он смотрел на неё сверху вниз — спокойно, но с тем тихим вызовом, от которого раньше у неё дрожали пальцы. — Тебе стоит одеться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Боишься, что не выдержишь? — Боюсь, что у тебя простуда будет. — Лицемерие тебе к лицу, — усмехнулся он. Она отвернулась, открыла шкаф, достала старую футболку и кинула ему. — На. Чтобы не простыл, герой. — С твоего плеча? — Из прачечной. — Жалко, — пробормотал он, натягивая её через голову.       Футболка оказалась чуть тесновата в плечах, ткань натянулась на груди, и Олеся зачем-то отвернулась снова — будто нашла что-то срочно интересное в окне. Боря заметил, но промолчал. Он сел на край дивана, провёл рукой по волосам и тихо сказал: — Ума… — Что? — А у тебя всегда так тихо? — А что, шум нужен? — Нет. Просто странно. После всего — тишина. Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Он потянулся за сигаретой, потом, вспомнив, что это её дом, вздохнул и убрал обратно. — Всё-таки тюрьма, — сказал он с полусмехом. — Добро пожаловать, — отозвалась она. — У нас строгий режим, но с горячей водой. Он рассмеялся, и этот смех впервые за долгое время звучал живым.       Квартира давно уснула. Часы на стене мерно тикали, за окном сочился дождь. В темноте он звучал особенно — будто где-то вдалеке кто-то шагал босиком по мокрому асфальту. Боря лежал на спине, уставившись в потолок. Сон не приходил. Мысли, как пули, летали по голове, и каждая попадала в цель — в ту самую пустоту, что уже прижилась внутри. Он закрыл глаза, но в темноте всё равно видел: лицо Олеси, её короткую улыбку, то, как она стояла в дверях, скрестив руки — привычка из прошлого.       Он перевернулся на бок, выругался тихо. В другой комнате послышались лёгкие шаги. Бесшумные, но он узнал бы их из тысячи. Дверь приоткрылась. В проёме — Олеся, в тёмной футболке и со слегка растрёпанными волосами. Свет из коридора ложился на неё полосой, и от этого она казалась чем-то нереальным — тёплым и опасным одновременно. — Не спишь, — не спрашивая, сказала она. — Ага, — ответил он, чуть приподнявшись на локте. — Ты тоже, я смотрю, решила нарушить комендантский час. — Хотела убедиться, что ты не отрубился насовсем, — сказала она, опираясь на дверной косяк. — Ну, раз ты пришла — точно не отрублюсь. Она усмехнулась. — Всё ещё боишься тишины? — Только если в ней шаги. Он сел, положив трость рядом, посмотрел на неё — прямо, открыто, без привычной маски. — Ты уверена, что хочешь стоять там? — спросил он. — Не боишься, что я тебя сейчас к себе в кровать затащу? Она выдержала паузу, глядя в упор, и губы её дрогнули. — Только этого и жду, — ответила спокойно.       Воздух будто остановился. Не слова — электричество. Не взгляд — выстрел. Боря чуть усмехнулся, опустив глаза. — Опасно шутить с моряками, Уманова. — Я не шучу, — тихо сказала она, входя в комнату. — Тогда ещё опаснее. Она подошла ближе, остановилась у кровати. Секунда, другая. Потом он откинулся на подушку, не сводя с неё глаз. — Ладно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Если не боишься… просто сядь.       Она опустилась на край кровати, и тишина снова вернулась — но теперь она была другой. Не гулкой и холодной, а живой. Как дыхание рядом. Он провёл рукой по волосам, устало, не глядя. — Знаешь, — хрипло сказал он, — я думал, что у меня всё умерло. А ты пришла и снова всё шумит. Она ничего не ответила. Просто тихо положила ладонь на его руку. Без слов. Без обещаний. Так они и сидели — двое упрямых, раненых, сжимающих чужую руку, будто свою последнюю опору. Мир за стенами мог хоть гореть. В этой комнате — впервые за долгое время — было живое сердце.       Время потеряло смысл. За окном дождь тихо шуршал по подоконнику, капли стекали по стеклу и мерцали в свете фонаря. Олеся сидела рядом, согнув ноги, обняв колени. Боря — на спинке подушек, локтем упершись в стену. Молчание между ними было не неловким, а хрупким, как стекло: стоило сказать не то слово — и всё рассыплется. — Почему ты тогда ушла? — спросил он первым, не глядя на неё. Она прикусила губу. — Ты серьёзно? — Ага. Олеся медленно выдохнула. — Потому что не могла смотреть, как ты живёшь, будто тебя уже нет. — А теперь можешь? — Нет. Но теперь хотя бы знаю, зачем пришла. Он чуть усмехнулся, устало. — Чтобы спасти? — Чтобы напомнить, что ты живой. — И как успехи? — Пока спорно. Он посмотрел на неё. — Ты всегда была упрямая. — А ты — всегда всё разрушал. — Ну, — хрипло сказал он, — привычка.       Она перевела взгляд на его руку, лежащую рядом. Шрамы — тонкие, бледные линии. — Ты изменился, — сказала тихо. — Все меняются. — Нет, — покачала она головой. — Ты стал как пустой дом: стоишь, но внутри — ни света, ни тепла. Он чуть прищурился, но не возразил. — А ты, — сказал после паузы, — всё ещё светишься. Даже когда молчишь. Это раздражает. — Потому что тебе больно? — Потому что я не умею так. Она медленно повернула голову к нему. — Ты умеешь. Просто боишься. Он посмотрел прямо — тот самый взгляд, от которого когда-то у неё сбивалось дыхание. — Чего боюсь, по-твоему? — Что снова будет больно. — Угу, — хрипло сказал он. — Больно — это когда теряешь. А я уже всё потерял. Она протянула руку, коснулась его плеча, чуть-чуть, как будто боялась спугнуть. — Не всё.       Он закрыл глаза. Секунда тянулась вечностью. Когда заговорил снова, голос был уже другой — тихий, без бравады. — Ума… — Мм? — Если бы ты знала, как часто я тебя вспоминал. — Знаю. — Откуда? — Потому что сама вспоминала. Он открыл глаза, посмотрел на неё — и в этом взгляде было всё: и злость, и благодарность, и страх. — Мы ведь оба ненормальные, —сказал он. — Конечно. — Тогда чего ты всё ещё здесь? — Потому что хочу, чтобы ты перестал быть пустым домом. Он вздохнул, чуть улыбнувшись уголком губ. — А вдруг мне понравится быть пустым? — Не верю. Ты создан для того, чтобы шуметь.       Они замолчали. Снаружи дождь перешёл в мелкую морось, и воздух стал почти прозрачным. Боря осторожно сжал её пальцы — не как обещание, а просто как факт: я всё ещё чувствую. — Спасибо, — сказал он едва слышно. — За что? — За то, что не сбежала. — Не обольщайся. Я ещё могу. — Поздно, — усмехнулся он. — Ты уже в плену. Олеся посмотрела на него и улыбнулась — устало, но по-настоящему. — Ну что ж, Бизон… тогда держи меня, чтобы не сбежала. Он не ответил. Только переплёл пальцы с её рукой — и впервые за долгое время заснул спокойно.       Свет просочился в комнату лениво — серый, ещё сонный, с запахом дождя и кофе, который кто-то внизу уже заварил. Боря открыл глаза не сразу. Сначала — просто вдох. Воздух был тёплый, домашний, непривычно тихий. Без привычного запаха антисептика, без звона приборов, без чужих голосов. Он повернул голову и увидел её. Олеся спала, сидя, облокотившись щекой на его плечо, волосы растрёпаны, на губах лёгкая тень улыбки. И он вдруг понял, что не хочет шевелиться — чтобы не спугнуть этот крохотный покой, к которому не привык.       Она пошевелилась, сонно выдохнула, расправила плечи и только потом открыла глаза. Первое, что она увидела — его взгляд. Тот самый: усталый, голубой, слишком прямой. — Доброе утро, — хрипло произнесла она, потягиваясь. — Ага. Вставай, а то решат, что я тебя тут похитил. — Ещё не вечер, — пробормотала она, улыбаясь. Он тихо засмеялся, и это был не сарказм, а смех живого человека. — Как спалось? — Не знаю. Ты храпишь. — Это ложь. — Это факт.       Она встала, зевая, волосы упали ей на лицо. Он следил за ней, не скрывая, как взгляд скользит от плеч к поясу — привычка, не наглость. Она почувствовала этот взгляд и, не глядя на него, сказала: — Ещё секунда — и я заставлю тебя мыть пол. — Мыть пол? За что? — За то, что смотришь, как будто в последний раз. Он хмыкнул, вытягивая ноги. — Я просто проверяю, в порядке ли боец. — Осмотр завершён? — Почти. Не мешай. Она бросила в него подушкой. Он поймал, усмехнулся и небрежно положил рядом. — Осталась последняя проверка, — сказал он. — Какая ещё? — На устойчивость психики. — У кого? — У нас обоих. Олеся подошла ближе, остановилась напротив. — И как результаты? — Плохие, — сказал он. — Мне снова хочется жить. — Какой кошмар, — пробормотала она, но глаза выдали улыбку. Он потянулся к её волосам — едва, не касаясь, будто боялся. — У тебя опять пахнет морем. — Это шампунь, Тарасов. — Врёшь, — сказал он тихо. — Это ты.       Она посмотрела на него, и секунду никто не двигался. Воздух стал вязким, дыхание — слишком слышным. Он чуть склонился вперёд, но остановился. — Кофе, — сказала она, будто вспоминая. — Что — кофе? — Нам нужен кофе, пока ты не начал творить глупости. — Поздно. Я уже живу у тебя. Она отвернулась, скрывая улыбку. — Тогда вари. — Приказ командира? — Приказ реальности. Он встал, потянулся, проходя мимо, и на секунду их плечи задели друг друга. Она почувствовала тепло и привычный запах табака, но уже без той боли, что раньше. Боря остановился у двери, глянул через плечо: — А всё-таки, Уманова, — сказал тихо, с тем кривым прищуром, который она знала, — всё разрешено, если ты — Бизон? Она усмехнулась. — Нет. Только если ты — живой.       Запах кофе уже заполнил квартиру — крепкий, с горчинкой. Боря стоял у плиты, босой, в одних тёмных трусах, с ложкой в зубах и видом человека, который впервые за долгое время чувствует себя живым. Он тихо напевал что-то себе под нос — и от этого кухня вдруг перестала быть просто кухней, а стала чем-то… почти домашним. Олеся только выбралась из спальни, в старой футболке, чуть великоватой, с растрёпанными волосами. На столе — два стакана, сахар, банка растворимого кофе. Она смотрела на него с лёгкой улыбкой — вот уж кого не ожидала увидеть в такой “бытовой” обстановке. — Неужели ты умеешь готовить кофе? — протянула она. — Я вообще-то универсальный солдат, — не поворачиваясь, ответил он. — Могу даже кашу сварить. — Вот уж чудо дня, — усмехнулась она.       И ровно в этот момент — звонок в дверь. Резкий, уверенный. Олеся моргнула. — Ты кого-то ждал? — Я? — Боря обернулся, удивлённый. — Ты вообще слышишь, что ты сейчас спросила? Она закатила глаза, пошла к двери. — Может, соседи. Или курьер.       Дверь открылась. На пороге — Лаврентьев. В костюме, с папкой под мышкой, с тем самым спокойным, чуть усталым лицом, как у человека, который уже видел всё. Почти всё. — Доброе утро, — сказал он. — Эм… доброе, — выдохнула Олеся, осознавая, в каком виде она стоит. На ней — только футболка. Длинная, да, но не настолько. Волосы спутаны, взгляд виноватый. И именно в этот момент с кухни раздалось: — Ума, ты хочешь с сахаром или как всегда — чёрный, как совесть офицера?       И вот тут Лаврентьев слегка приподнял бровь. Из кухни, не торопясь, выходит Тарасов — с двумя кружками, в трусах, босиком, с бинтом на боку. Замер. Секунда тишины. Боря моргнул, перевёл взгляд с Олеси на Лаврентьева. — А, — сказал он спокойно. — У нас гость. — Вижу, — ответил Александр Викторович с предельным самообладанием. — Доброе утро, капитан. Боря поставил кружки на тумбочку. — Не вовремя? — Да нет, — сухо сказал Лаврентьев. — Я просто не ожидал, что реабилитация у вас проходит настолько успешно.       Олеся вспыхнула, как будто её поймали на краже. — Это не то, что вы думаете! — Конечно, — невозмутимо ответил он. — Вы просто… работаете над доверием между сослуживцами. Боря хмыкнул, усаживаясь на подлокотник дивана. — Мы вообще-то обсуждали боевое слаживание. — В трусах, — уточнил Лаврентьев. — В доверии нет формы одежды, —ответил Тарасов невозмутимо.       Александр Викторович прикрыл глаза на секунду, будто пересчитывал до десяти. — Ума, — сказал он наконец. — Когда закончите “слаживание”, пусть Тарасов завтра будет у меня к десяти. — Конечно, — едва не пискнула она. Он развернулся и, уже выходя, добавил: — И оденьтесь, пожалуйста, когда открываете дверь. Это придаёт разговору больше профессионализма.       Дверь захлопнулась. Пауза. Боря посмотрел на Олесю и ухмыльнулся: — Ну… теперь точно не отвертимся. — Убью, — прошипела она. — Уже слышал, — сказал он и протянул ей кружку. — Кофе, командир. Без сахара. — Без совести, — буркнула она, но взяла. Он рассмеялся. — Вот и отлично. Значит, живём.       Тишина в квартире напоминала звуковой вакуум после взрыва. Олеся стояла, прижимая ладони к лицу, борясь между желанием рассмеяться и провалиться под землю. Боря же, напротив, выглядел чересчур довольным собой — как кот, которому не только позволили залезть на стол, но ещё и налили молока. — Тарасов, — выдохнула она, — ты вообще осознаёшь, что это было? — Утро, — спокойно ответил он, прихлёбывая кофе. — Самое обычное. — Обычное?! Ты встречаешь психолога в трусах! — Это была демонстрация доверия, — невозмутимо пояснил он. — Военные психологи уважают открытость пациента. — Я тебя убью. — Поздно. Я уже отмучился в госпитале.       Она не выдержала, рассмеялась, и с ней будто рухнуло напряжение последних дней. Он заметил, как уголки её губ дрожат, и чуть улыбнулся в ответ. — Ну что, теперь я официально разрушил твою репутацию? — Она и так была под вопросом, — сказала она, проходя на кухню. — Почему? — Потому что я согласилась впустить тебя в дом. Боря пожал плечами. — Так это была гуманитарная миссия, я всё понимаю. — Нет. Это была моя ошибка, — ответила она, включая чайник. — Ошибка с кофе по утрам и ужином по вечерам. Неплохая, между прочим.       Она бросила на него взгляд через плечо. — Я не собираюсь тебя кормить. — Тогда объявляю голодовку. — Серьёзно? — Нет, — сказал он, уже доставая из шкафа сковороду. — Я просто готовлю лучше, чем ты. — Самоуверенный. — Проверим? — Дерзкий. — Подтверждаю. Он встал к плите, с видом абсолютного профессионала, и стал резать хлеб. Нож скользнул, чуть не задел палец. — Осторожней! — машинально сказала она. — Что, переживаешь? — Нет, просто не хочу потом мыть пол. Он тихо засмеялся. — Всё ясно. Любовь у нас взаимная — ты обо мне заботишься, я тебя раздражаю. Идиллия. Она закатила глаза, но на губах играла улыбка. — Ты неисправим. — Я вообще-то просто мужчина в стадии реабилитации. — Ага, по пути к психушке. — Главное, чтобы не обратно в госпиталь. Там хотя бы не было тебя, и нервы были целее. — Хам. — Принципиально. Он поджарил хлеб, налил кофе, поставил на стол. — Завтрак готов, командир. — Ты серьёзно? Это тосты! — И? Два ингредиента — хлеб и характер. Всё, как в нашей жизни. Олеся села напротив, взяла кружку, глядя на него поверх ободка. — Ты всё ещё невыносим. — А ты всё ещё не уходишь, — спокойно ответил он.       Пауза. Они оба рассмеялись. Тот самый смех — не нервный, не вынужденный. Тёплый, живой, будто дом наконец вспомнил, что такое звук. Боря откинулся на спинку стула. — Ума… — Что? — Если так будет каждое утро, я официально сдаюсь. — В смысле? — В смысле — не хочу никуда уходить. Она замолчала. Потом мягко, почти неслышно сказала: — Тогда не уходи. Он улыбнулся. — Приказ командира? — Нет. Просто… предложение по совместной дислокации. — Согласен. Без возражений.