Жизнь без солнца

Он не знал, кем был. Не знал, где его место. Не знал, как заставить тело шевелиться или хотя бы дернуть пальцем. К нынешнему моменту, Нанами Кенто не был уверен даже в собственном имени. А смысл, если таковой и имелся, был утерян когда-то давно. Сначала его солнце, путеводная нить и звезда, заставляющая продолжать заниматься чем-либо изо дня в день, потухло. Сгорело в яркой вспышке собственного пламени. Добродушия. Открытой искренности. До самого конца улыбающийся и пытающийся подбодрить. Уравновешивающий бескрайнее море пессимистичной серости своим ярким оптимизмом. “Чем ярче горит пламя, тем быстрее оно потухает” И в последних всполохах огня, пляшущих на тлеющих остатках, Хайбара Ю встретил смерть с тихим принятием и озорством в глазах. Сумасшествие. Каждый маг по определению болен рассудком. Исключений нет, либо они слишком быстро прощаются с жизнью. Хайбара Ю определенно точно был психом. Неявным, но таким же безумным как и все остальные. А Нанами… Нанами же просто двигался по инерции. На останках былой силы мертвеца, каким-то неосмысленным телом закончил техникум и скрылся в море безликих людей бескрайнего Токио. И встал. Энергии больше не было. Он не понимал зачем борется, но с боем заставлял себя сделать на один вдох больше. Моргать. Неизвестными силами заставлял сопротивляющееся тело подниматься и идти. Куда-то, зачем-то. Он что-то делал. Из раза в раз, изо дня в день. Все тот же монитор, все те же люди, коллеги, коррумпированное начальство и все по новой. Открыть глаза, с трудом заставить тело двигаться. Дней через один, два, три, пять… что-то съедал (хотя точнее будет сказать засовывал в рот и боролся с бунтующим желудком) и вновь плыл в море безликих тел. Старательно расфокусируя взгляд на мельтешащие повсюду проклятия. Иногда рука дергалась, будто бы в старой привычке пытаясь изгнать надоедливых вредителей. Но сил по прежнему не было, а потому и подняться руке не удавалось. И он жил. Хотя, кучка его знакомых наверняка опровергли бы, называя существованием. Но их не было. Он звал жизнью бесконечный цикл одинаково серых дней. Цели не было. Смысла не было. Только оттенки серого и все растущая усталость. Он становился вялым. Бесконечные переработки на работе делали все только хуже. Изо дня в день он варился в этом, свыкся. Больше не надо было бежать, подрываться с места, рисковать жизнью и сражаться насмерть. Только одолевать неподъемное тело, каждую секунду затишья наливавшееся свинцом. Реакция замедлилась. Еда поступала в организм. Он не считал как и когда, не выяснял отчего желудок решил прилипнуть к позвоночнику, но признаков жизни не подавал. Он просто забывал об этом. У него и раньше были проблемы с аппетитом, но теперь он даже смотреть толком на еду не мог. Или забывал. Голова была в дымке. Глаза закрывались, открывались вновь. Он чувствовал себя таким ужасно уставшим. Он пытался спать, следить за распорядком дня, отдыхать… ничего. Мир по-прежнему сер и бессмысленен. Аж тошно. Работа давила, коллеги стучали своими голосами-молоточками по оголённым нервам. Шум людей вызывал смутное отвращение и усталость, усталость, усталость. Ноги не держали, колени подгибались, а он всё падал и падал на дно. Погружался в илистые глубины и не думал, не слышал, не видел, не чувствовал. Сердце (или его остатки), казалось, тоже устало. Оно стучало неспеша, как бы с усилием. И всё же… Всё же оно обливалось чем-то непонятным, заходилось в безумном ритме. Больно. Хотелось просто лечь – куда угодно – и больше не думать ни. о. чем. Получалось плохо. Хоть какой-то покой даровал сон. Он не облегчал, не давал ложное чувство счастья или уверенности в завтрашнем дне. Но он давал передышку. Сладкую минуту желаемого покоя. Просто темнота, просто тишина и ощущение, будто тонешь. Иногда он сны ненавидел. Иногда, вместо мгновений забвения, они показывали совсем другое. Кровь, стекающая по щекам, напитывающая одежду и неприятно липнущая к коже. Последние мгновения жизни солнца, когда уже угольки горели так ярко. Когда взгляд теплых глаз ещё не потерял своего света, не превратился в пустышку, бездушные, мутные зеркала. Но был пугающе близок. И смутный рёв проклятия, звенящий где-то в ушах. Это было единственным, что могло заставить его подорваться. Неловко упасть с постели и хватать воздух ртом. Не чувствуя пожирающей бесконечной усталости. Он ненавидел такие сны. Он любил такие сны, ведь они не давали забыть нечто дорогое, нечто очень ценное для его уставшего сердца. Со временем таких становилось всё меньше. Со временем он перестал просыпаться с беззвучным криком и слезами на глазах. Теперь он только вздрагивал, да изредка одинокая слеза прорезала путь по виску. Со временем, без таких снов, лицо в памяти размывалось, оставляя только теплые глаза. Голос и вовсе давно остался чем-то призрачным. Он пусто пялился перед собой, пытаясь вспомнить. Но помнил только звон чего-то. Так проходили секунды, минуты, часы, дни, месяцы… года. В один из дней он бессмысленным взглядом задел календарь. Ого, три с половиной года с тех пор, как он покинул магический мир. Всё забывалось. Он больше не испытывал былого отчаяния, вспоминая потухшее солнце. Грудь по прежнему больно царапало, хотелось вывернуть её наизнанку и вырвать причину беспокойства. Хотелось растить эти цветы дальше, чтобы они кололи больше. (Он же говорил, что все маги сумасшедшие, да?) Онемение отступило, вставание по утрам больше не требовало всех его сил, скорее… Он больше напоминал запрограммированного робота. Встать. Утренние дела. Путь. Работа. Путь. Вечерние дела. Сон. Встать… Дни тонули в привычной, удушающей серости. Он и сам все больше впускал её в себя, подавляя последние искры эмоций. Тогда он и наткнулся на пекарню. В привычном пути до дома, он почувствовал незнакомо-знакомый привлекающий аромат. Через несколько мгновений он опознал запах выпечки. Ноги действовали самостоятельно. Плывущее сознание обнаружило себя на входе небольшого заведения. Мягкие огни уже горели в наступающих сумерках. Теплые цвета и расположение места создавали уют. Растения в горшках покачивали здоровыми листьями. Не зря же он сюда шел, верно? Дверной колокольчик издал мелодичную трель. Позже он зайдет сюда снова. И снова. И снова. В конце концов он даже будет искать оправдания – глупые, бредовые, притянутые за уши – и все равно приходить. …Выпечка у них действительно неплоха. Да и атмосфера тихая, не вызывающая. Спокойная. Но теплая. Возможно, даже в сером-сером мире он нашел небольшой уголок. Неплохой. Он начал капельку лучше спать, а по ночам вместо холодного, холодного трупа и горячей, горячей крови с пустыми зеркалами и словами на губах… его преследовал яркий смех. Отдающийся звоном колокольчиков. Тот, который, он думал, давно стёрся из памяти.