Знакомство с Нью-Йорком (ГЛАВА 3)

      Вера проснулась от крика чаек.       Они орали прямо за окном — наглые, серые, с желтыми клювами. Солнце уже вовсю светило в окна их новой квартиры на Брайтон 5-й улице, и ложилось белыми прямоугольниками на пустой пол. В комнате пахло чужой краской и чем-то сладким из соседской квартиры. За окном скрепела старая ржавая пожарная лестничная площадка. Вот так повезло Вере взять спальню с выходом на лестницу.       Она лежала на спине и смотрела в белый натяжной потолок с люстрой «под хрусталь», которую установили прошлые хозяева. Эта люстра была уродливой, по мнению Веры. Все здесь было чужим. И даже в каком-то смысле странно, что ей не приснилась сегодня та же колба и темнота, что и вчера, потому что настроение было ещё более паршивое. Тогда она была хотя бы просто сонная из-за перелёта, но теперь морок усталости ушёл и осталась только пустота и угольки злобы       Вера почти ничего не запомнила из вчерашнего. Из-за недосыпа. Только усталость, которая давила на веки, запах такси, чужую женщину — Мишель, менеджер — которая что-то долго рассказывала про мусор и счетчики, отца, который подписывал какие-то бумаги на кухне, продавца в магазине и какой-то свист и бибиканье. Но кое-что осталось от вчерашнего, что отпечаталось в её разуме гораздо яснее – яркий красно-синий и пронзительные белые глаза маски. По ощущением, этого грациозного паука она больше уже никогда не забудит.       После вчерашнего ужина она заснула, не раздеваясь, на скрипучей пыльной кровати. Так устала, что даже не смогла найти и укрыться одеялом. Отец накрыл ее пледом, зайдя к ней в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи.       Теперь, после всего, она была здесь. И это было реально.       Вера села, свесила ноги с дивана. На стене напротив висело зеркало в пластиковой раме — оставленное прежними хозяевами, как и люстра, как и старый ковер на полу, который пах пылью. Она увидела себя: растрепанные русые волосы, бледное лицо, синяки под глазами, под воротником веднеются странные пятна. Она выглядела так же паршиво, как и чувствовала себя.       Затем она сразу схватила телефон с тумбочки. Часы показывали 8:47 утра по местному времени. В Москве сейчас было почти 16:00. Воскресенье. – Вера, ты встала? – голос отца доносился с кухни, такой же спокойный и ровный, как всегда. — Я сделал завтрак.       Она не ответила. Просто встала и пошла в ванную.       В ванной тоже все было не так, как хотелось бы девочке. Белая плитка «под мрамор», новенький душ в кабинке, жидкое мыло с надписью на английском. Вера долго смотрела на эту надпись, не читая, просто глядя на латинские буквы. Потом умылась ледяной водой из-под крана (вода здесь пахла по-другому, не так, как дома) и пошла на кухню.       Отец стоял у плиты. Вера не знала, когда он успел, но на столе уже была яичница, тосты, кофе для него и какой-то чёрный чай в непонятной чашке в чёрную жёлтую полоску с надписью "Bee or not to bee". Он выглядел свежим, выспавшимся, почти счастливым. Это бесило её сильнее всего. – Доброе утро, – он повернулся к ней с легкой улыбкой. — Как спалось? – Нормально.       Она села за стол, взяла тост и начала его разламывать на мелкие кусочки. Есть не хотелось. С чего отец вообще решил сделать тосты, они их никогда раньше не ели? А пока она задумчиво смотрела на поджаренный хлеб, отец поставил перед ней какой-то пакетик детского сока с трубочкой, хотя раньше запрещал ей по утрам подобное пить. "Это вредит желудку" - говорил он. – Сегодня воскресенье, – сказал он, садясь напротив. — Погода хорошая. Я подумал, мы могли бы съездить посмотреть город. Ты как раз можешь опробовать свой новый фотоаппарат в деле.       Она посмотрела на него. Ей было четырнадцать, и она была достаточно рассудительна, чтобы понять, что он пытается таким образом задобрить ее. Он всегда так делал, когда принимал решения, которые ей не нравились. Сначала решение, потом «компенсация». – Я не хочу никуда идти. – Вера. – Что «Вера»? — она отодвинула тарелку. --- Это ты притащил меня сюда.       Отец вздохнул, но не стал спорить. Это тоже бесило девочку — его бесконечное терпение, его спокойствие, его уверенность в том, что он все делает правильно. – Завтра у тебя собеседование в школе, – сказал он. — Но сегодня мы можем просто погулять. Посмотреть, куда мы переехали. – Я уже видела. Брайтон-Бич. Русские магазины, старушки на лавочках, океан. Ты просто привезь меня из одного русского места в другое. – Это не весь Нью-Йорк.       Вера промолчала. Она взяла телефон со стола — свой старый, но еще рабочий, который она заряжала от розетки через переходник. На экране было уведомление: «No Service». Сим-карта не работала. Её мобильный интернет, её контакты, её дом — все осталось там, за океаном, удивительно, что хоть какие-то сообщения отправлялись и до неё доходили. Видимо не сразу трафик заблокировали – Вера, — отец положил вилку. – Я понимаю, что это тяжело. Но нам нужно… – Ты не понимаешь, – отрезала она. – Ты решил так. Я — нет. Ты решил за меня.       Он помолчал. Потом встал, убрал свою тарелку в раковину и достал из кармана джинсов карточки. Это были проездные на метро. – Я все равно поеду, — сказал он спокойно. – Хочу показать тебе город, в котором мы теперь живем. Если ты останешься — ладно, я закрою дверь. И ты будешь дома одна. На замке. Но я бы хотел, чтобы ты поехала со мной.       Вера смотрела на карточки в его руке. Металлические, с синими полосками, на них было написано «MetroCard». Он приготовил их заранее. Все таки он не первый раз в Америке и в Нью-Йорке. Всё продумал.       Она взяла свой фотоаппарат, взяла небольшой конвертик из стола, как раз по размеру фотографий и направилась к выходу, даже не взглянув на отца. У порога накинула легкую ветровку — на удивление тёплую для августа. – Фотографировать буду, – бросила она через плечо. — Не тебя.       Отец ничего не ответил, но когда она обернулась, он едва заметно улыбнулся. Это тоже бесило. Но она уже взяла свой рюкзак и вышла в подъезд, где пахло хлоркой и вареной капустой.

***

– Ну что, – сказал он, когда они вышли на Брайтон-Бич-авеню. – Для начала нам нужны сим-карты. Я посмотрел, здесь есть магазин T-Mobile, в двух кварталах. – Мне буквально плевать. – ответила Вера, идя, сутулившись и пряча руки в карманы своих безразмерных штанов. – Не глупи. В наше время без связи не обойтись.       Магазин T-Mobile оказался маленьким помещением между супермаркетом «Гурман» и каким-то ювелирным магазином. За стеклянной витриной стояли телефоны, внутри пахло пластиком и кондиционером. Продавец — парень лет двадцати пяти с длинными дредами, собранными в хвост, — улыбнулся им, когда они вошли. – Hey, how can I help you? – We need two SIM cards, – сказал отец. – Prepaid plans.       Вера отошла к витрине с чехлами и принялась их разглядывать, делая вид, что ей неинтересно. Она слышала, как отец объясняет продавцу, что они только приехали из России, что им нужны номера, интернет, чтобы можно было звонить домой. Продавец что-то говорил про тарифы, про unlimited data, про семейные скидки. — For her as well? — спросил продавец, кивнув в сторону Веры. — Yes.       Отец достал кредитную карту. Продавец вручил им два конверта с сим-картами, объяснил, как активировать, как пополнять баланс, показал на карте ближайшие отделения. — You need to insert the new SIM — сказал он, глядя на телефон Веры. — The old one won't work here.       Отец достал свой телефон, вынул российскую симку, положил в конверт, вставил новую. Вера повторила те же самые действия.       Вера даже не взглянула на отца, не включила посмотреть, как всё работает. Она просто вышла из магазина.       Она стояла на тротуаре, чувствуя, как солнце жжет плечи, и смотрела на вывески. T-Mobile. Супермаркет. Ювелирный. Аптека. Стоматология. Адвокат. Все на русском. Она чувствовала странное раздвоение: Америка была где-то там, за этими вывесками, с ее небоскребами и Статуей Свободы, а здесь, на Брайтон-Бич-авеню, была какая-то другая страна, знакомая и совершенно чуждая одновременно.       Отец вышел следом, держа в руке пакет с документами. — Ладно, — сказал он примирительно. — Потом насладимся телефонами. Поехали, посмотрим город.

***

      Станция метро «Брайтон-Бич» находилась прямо над Брайтон-Бич-авеню. Это была эстакада — железная конструкция на высоких колоннах, грохочущая, когда над головой проносился поезд. Вера слышала этот звук еще вчера, когда они заселялись, и теперь поняла, что уже никогда не сможет избавиться от этого звука в своих ушах.       Они поднялись по лестнице на платформу. Вера держалась позади отца, делая вид, что разглядывает ржавые балки и граффити на стенах. На самом деле она просто не хотела с ним разговаривать. — Нам нужна линия Q. — сказал он, показывая на схему. — Едем до Манхэттена.       Поезд подошел быстро — старые вагоны с облупившейся краской, сиденья в серую полоску, пластиковые поручни. Внутри было прохладно от кондиционера, пахло озоном и чем-то еще неуловимым. Вера села у окна, взялась за края фотоаппарат на свои шеи, и начала фотографировать.       Она фотографировала всё подряд. Тоннель, когда поезд нырял под землю после «Шипсхед-Бей». Людей в вагоне — мужчину в тюрбане с тележкой из супермаркета, женщину, которая красила губы, не глядя в зеркало. Рекламу на стенах тоннеля, которая мелькала за окном, когда поезд набирал скорость, редкие графити и надписи.       Отец сидел рядом и молчал. Иногда он пытался сказать что-то — «смотри, это Бруклинский мост над нами» или «сейчас будет станция «Атлантик-авеню», здесь пересадка», — но Вера делала вид, что не слышит. Или делала еще один кадр, поднося объектив к самому стеклу.       Она знала, что ведет себя по-детски. Она знала, что отец прав. Ей нужно было выходить из квартиры, нужно было смотреть на город, нужно было привыкать. Но злость была сильнее разума. Она кипела внутри, как перегретый чайник, и единственным выходом было щелкать затвором камеры, превращая этот чужой мир в картинки, которые тут же вылетали из фотоаппарата и складывались в конверт.

***

      Они вышли на станции «Стиллвелл-авеню» — конечной линии Q, прямо у океана. Вера знала это место. Она видела его в фильмах. Кони-Айленд.       Отец, видимо, решил начать с того, что было ближе к дому. Или с того, что, по его мнению, должно было ей понравиться.       Променад был почти пустым в это утро. Деревянный настил вел вдоль пляжа, где песок был серым и утрамбованным. Вдали виднелись островы американских горок — «Циклон», самая известная, с ее крутыми спусками и деревянными конструкциями, выкрашенными в белый цвет. Рядом стояло колесо обозрения «Дендер» — еще одно знаменитое сооружение, которое Вера узнала по фотографиям.       Она прошла вперед, не дожидаясь отца, и начала снимать. Колесо обозрения на фоне бледного неба. Пирс с пустыми скамейками. Чайку, которая сидела на перилах и смотрела на нее с наглым любопытством. Песок э, будто живой, двигался вдоль берега. — Здесь летом многолюдно, — сказал отец, подходя ближе. — Аттракционы работают до позднего вечера.       Вера не ответила. Она фотографировала чайку. — Мороженое хочешь?       Она дернула плечом. — Вера. — Я не ребенок, которого можно купить мороженым.       Отец помолчал. Потом медленно сказал: — Я знаю. Я не пытаюсь тебя подкупить. Я просто… мы в новом месте. И я хочу, чтобы тебе здесь было не так плохо. Чтобы у тебя были приятные воспоминания. — Тогда верни меня обратно. — Не могу. — Можешь. Просто не хочешь.       Отец вздохнул. Вера знала, что это был тот самый тяжелый вздох, но она не обернулась. Она смотрела на океан — серый, бесконечный, чужой. Волны накатывали на берег с мерным шумом, который был слишком громким для воскресного утра. — Я не хочу сейчас ссориться, — сказал он наконец. — Давай просто… пройдемся. Ты будешь фотографировать, я — смотреть. Хорошо?       Вера промолчала, но пошла вдоль променада. Отец остался на шаг позади, и это было почти идеально. Расстояние, которое она хотела сохранить.       Она снимала всё: старые фонарные столбы с облупившейся краской, вывески на русском в закусочных на берегу, следы на мокром песке. Когда она фотографировала, мир становился понятным. Кадр можно было выстроить, сфокусировать, сделать идеальным. В отличие от жизни, которую за нее решали другие.

***

      После Кони-Айленда они снова сели на метро. На этот раз отец вез ее в самый центр. — Поедем на Q до «Таймс-сквер», — сказал он, сверяясь с картой в телефоне. — Потом пройдемся.       Вера кивнула. Она все еще не разговаривала с ним, но уже не так активно демонстрировала свое нежелание. Просто смотрела в окно, когда поезд выныривал из тоннеля и ехал по Бруклинскому мосту. Это было впечатляюще — стальные фермы, пронизывающие небо, вода внизу, Манхэттен впереди, весь в стекле и бетоне.       На Таймс-сквер они вышли в полдень.       Это было… слишком. Слишком много людей, слишком много экранов, слишком много света, цвета, звука. Вера застыла на выходе из метро, не в силах сделать шаг. Огромные LED-панели висели на каждом здании, транслируя рекламу, новости, улыбающиеся лица. Гул голосов смешивался с сигналами машин и уличной музыкой. Воздух пах жареным луком, бензином и чем-то сладким — карамелью, наверное. И Вера неожиданно вспомнила почему не любит многолюдность, толпы. Людей. — Огромно, да? — отец стоял рядом, и в его голосе слышалось что-то вроде гордости за этот хаос. — Пóшло, — сказала Вера. Это было первое слово, которое она произнесла с самого Кони-Айленда. — Что? — Пóшло. Кричаще. Безвкусно.       Отец хмыкнул. Вера не поняла, смеется он над ней или соглашается. Скорее всего и то и другое. — Может быть, — сказал он. — Но это часть города. Здесь нужно побывать, чтобы потом говорить, что ты здесь была. – Больно надо...       Она пожала плечами и пошла вперед, держа фотоаппарат наготове, словно оружие или оберегающий амулет, или даже как щит. Таймс-сквер оказалась фотогеничным в своей безвкусице. Вера снимала экраны, на одном из которых неожиданно показалась знакомая морда кричащего мужчины из Daily Bugle. Затем толпу, уличных аниматоров в костюмах Микки Мауса. И неожиданно показался Человек-паук, она хотела к нему подойти, почти сорвалась с места, пока не поняла, что с ним фотографируются за деньги. Это был аниматор, у него даже было другое телосложение, в отличие от настоящего Паука (для Веры это было сродне плевку в лицо и душу). В стороне, где было посвободней, полицейские на лошадях проезжали мимо, не обращая внимания на суету (это единственное, что ей понравилось в этом месте).       Отец шел рядом, иногда отставая, чтобы пропустить какого-то человека или чтобы не попасть в кадр фотоаппарат дочери. — Завтра у тебя собеседование в школе, — повторил неожиданно он, когда они отошли от Таймс-сквер в сторону Бродвея, где было чуть тише. — Я помню. — Школа хорошая. Одна из лучших в городе. — Я знаю, что такое Мидтаунская школа науки и технологий, — Вера остановилась и повернулась к нему. — Я читала. И я не хочу туда идти. — Почему? — Потому что я не хочу здесь учиться. Я хочу домой.       Отец посмотрел на нее долгим взглядом. Вера выдержала его, хотя внутри все сжималось. Она не собиралась сдаваться. — Завтра мы идем на собеседование, — сказал он спокойно. — А потом ты решишь, нравится тебе школа или нет. Хорошо? — Я уже решила. — Вера. Надо хотя бы попробовать.       Она развернулась и пошла дальше, делая вид, что ее заинтересовала витрина какого-то магазина. Отец догнал ее, но ничего больше не сказал.       Они прошли еще несколько кварталов. Вера снимала небоскребы, которые уходили в небо, и думала о том, что они похожи на гигантские пальцы, сжимающие город в кулак.

***

      Так или иначе, каждый уважающий себя путешественник, турист и даже американец обязан хотя бы раз побывать в Центральном парке.       Центральный парк они нашли не сразу. Они вышли на углу 59-й улицы и Пятой авеню, и отец долго крутил головой, пытаясь понять, где вход. Вера стояла рядом, разглядывая здания напротив. Они были огромными, старыми, с колоннами и лепниной, и выглядели так, будто стояли здесь всегда. — Вон там, — сказал отец наконец, указывая на арку между домами.       Они прошли через нее и оказались в другом мире.       Центральный парк был зеленым. Это было первое, что поняла Вера. Зеленым и огромным. Она ожидала увидеть аккуратные газоны и дорожки, как в парках Москвы, но здесь все было иначе. Прямо как в фильмах. Прямо как на картинках. Деревья росли как хотели, тропинки петляли, и впереди, за деревьями, виднелась какая-то терраса с колоннами. — Это называется Bethesda Terrace, — сказал отец, заглядывая в телефон. — Одно из самых известных мест в парке.       Вера не ответила. Она пошла вперед, снимая все подряд: уток на пруду, парня на роликах, который пронесся мимо с невероятной скоростью, толпу туристов у фонтана, саму статую Ангела вод, возвышающуюся над водой.       Отец шел за ней, иногда отставая, иногда догоняя. Он тоже фотографировал, но по-другому. Отец изподтежка фотографировал свою дочь, чтобы оставить на память этот момент хотя бы в своём телефоне. — Ты знаешь, — сказал отец, когда они поднялись на террасу и сели на скамейку в тени, — мне кажется, тебе здесь понравится. Со временем.       Вера не ответила. Она смотрела на фонтан, на воду, которая переливалась на солнце, рассматривала белые блики, людей, которые сидели вокруг, ели мороженое, смеялись, обнимались. Все выглядело счастливым. Неестественно счастливым, как в кино. Или же проблема всё же в ней?       И тут краем глаза Вера заметила, как отец полуприкрыл глаза, слегка улыбаясь, отвернулся, разглядывая какую-то небольшую семью, сидящую прямо на газоне. Мать, отец и их маленькая дочка между ними. Они смеялись, так как они все попадали с роликов на землю, мужчина запутался в ногах и потянул всех за собой. Муж обнимал свою жену, дочка к ним прижималась. Идилия. И Андрей с грустью улыбался, глядя на них. Вера закусила нижнюю губу и еле видно приподняла свой фотоаппарат. И нажала на кнопку. И тут же отвернулась. Из палороида выскочила фотография и даже не размазалась. — Ты даже не спросила, где я работаю, — сказал отец неожиданно после долгой паузы, обернувшись к дочери, которая чуть не подскочила, будто её застукали за чем-то неприличным — А зачем? – тут же нахмурилась она, сложив руки на груди, всё ещё сидя полубоком к нему       Он вздохнул. Вера видела это краем глаза — как его плечи опустились, как он отвел взгляд. — Чтобы знать. Чтобы понимать, куда мы приехали, почему... — Мне все равно, — сказала Вера. — Это твоя работа. Ты хотел — ты и работай.       Отец замолчал. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. Она знала, что он смотрит на нее, и знала, что он хочет сказать: что он все это затеял ради них, что здесь будет лучше, что она поймет потом. Но она не хотела слушать. Обида была сильнее.       Отец все еще сидел рядом, молчаливый, немного растерянный. Вера вдруг подумала, что он, наверное, тоже скучает. По дому. По привычной жизни. По маме, хотя они никогда об этом не говорили. Но она не могла сказать ему это. Не сейчас.       Внезапно она встала со скамейки и пошла дальше, не оглядываясь. Отец последовал тут же за ней.       Они гуляли по парку еще около двух часов. Вера фотографировала, отец иногда что-то комментировал, но она не слушала. Они прошли мимо катка, который летом превращался в площадку для катания на роликах, прошли мимо зоопарка, мимо детской площадки, где дети визжали на качелях. Вера чувствовала, как солнце припекает все сильнее, как влажность становится почти невыносимой, как ноги начинают гудеть от долгой ходьбы.       Вокруг было шумно, жарко, и откуда-то доносилась музыка — какая-то джазовая композиция, живая, с саксофоном. Вера обернулась и увидела вдалеке сцену, вокруг которой собралась толпа. — Это SummerStage, — сказал отец, подходя ближе. — У них летом концерты в парке. Бесплатные.       Вера посмотрела на сцену, но не пошла туда. Она вдруг почувствовала усталость. Не физическую — какую-то другую, глубокую, когда хочется просто лечь и закрыть глаза, и чтобы никто не трогал. — Давай поедем домой. — сказала она.       Отец посмотрел на нее, потом на часы. — Хорошо, — сказал он. — Поехали.

***

      День пролетел незаметно. Уже был вечер. Они вдвоем оказались на Бруклинском мосту. Это была идея отца — пройти его пешком, чтобы посмотреть на город с высоты, прежде чем вернуться домой.       Ветер здесь был сильным, трепал волосы и холодил лицо. Вера стояла у перил, смотрела на залив, где вода уже темнела, отражая розоватый свет заката. Позади оставался Манхэттен с его миллионом окон, которые начинали загораться один за другим, превращая город в гигантскую световую карту.       Она сделала десяток снимков, но потом просто опустила фотик, и он тут же повис на её шее. Иногда ей просто хотелось всё рассмотреть, вживую, не через объектив камеры.       Отец стоял рядом, опершись на перила. Ветер трепал его волосы, выбивая их из хвоста. Вера почти улыбнулась, но вовремя спохватилась. — Красиво, — сказал он негромко. — Да.       Это был первый раз за весь день, когда она согласилась с ним.       Они стояли так несколько минут, глядя на закат над Нью-Йорком. Потом отец сказал: — Нам пора. Завтра рано вставать. — Я знаю.       Они пошли обратно, к станции метро. Вера все еще не разговаривала с ним, но расстояние между ними стало чуть меньше. Она не простила его. Она не хотела здесь оставаться. Но, возможно, если город был таким красивым на закате, если в нем были эти мосты и этот ветер… Может быть, здесь можно было хотя бы что-то сфоткать и оставить на память.       Когда они вернулись в квартиру на Брайтон 5-й улице, Вера молча поужинала и ушла в свою комнату. Она долго сидела на диване, пересматривая снимки, сделанные за день. Таймс-сквер. Кони-Айленд. Чайка на перилах. Центральный парк. Бруклинский мост на закате.       Потом она открыла блокнот — толстую тетрадь в твердой обложке, которую специально купила для такого, — и написала в конце:

«4 августа 2024. Нью-Йорк, Брайтон-Бич.

Отец считает, что экскурсия все исправит. Он ошибается.

Но город… может быть, здесь есть на что посмотреть. И я даже уже знаю на что ;)

Завтра школа. Интересно, я смогу себя сдержать и ничего не испортить?»

      Она закрыла блокнот, погасила свет и долго смотрела в потолок, слушая, как за окном шумит океан и иногда проезжают машины. Завтра было собеседование. И Вера знала, что ей придется быть идеальной — такой, какой её всегда хотели видеть родители и прочие родственники. Даже если она ненавидела это всей душой, ей придётся снова притворяться хорошенькой. В целях безопасности или чтобы не опозориться (в очередной раз), не имеет значение. Но это казалось таким далеким и несущественным, что она даже не хотела этим забивать себе голову.       Ближе к 11 вечера отец заглянул в комнату дочери. В комнате был выключен свет и из-под одеяла выглядывала только растрепанная русая голова. Андрей не осмелился подойти ближе и еле слышно сказал, закрывая дверь за собой: – Спокойной ночи, змейка.       В коридоре он слегка припал плечом к стенке, сжимая свою грудь, где находится сердце. Едва слышно послышался всхлип. Прозрачная капля стукнулась о пол...

***

      Её оранжевые глаза резко расскрылись. В квартире стало тихо и темно.Тишина было такой, будто кто-то выключил город одним щелчком. Кондиционер в гостиной замолчал. Холодильник перестал гудеть. Даже далёкий грохот эстакады, к которому она начала привыкать за эти сутки, будто на секунду провалился.

Нехорошая тишина...

      Но сквозь пелену сна и спокойствия пробивался медленно приближающиеся рокотание.       Вера резко села, что кровать прогнулся. И только тогда она смогла уловить этот звук, который её разбудил. Не чайки, не океан — электрический треск, как когда в школьном кабинете физики кто-то слишком близко подносит палец к катушке Теслы. Треск был приглушённый расстоянием, но от него мурашки шли по коже. И этот звук приближался.

За окном вспыхнуло.

      Яркая вспышка, короткая, резкая, как сварка. Но не красного, а синего-жёлтых оттенков. Как фейерверк. Потом ещё одна — уже дальше, ближе к линии метро. И следом, словно в ответ, где-то взвыла сирена.       Вера выдохнула. Тело вскочило на ноги и сразу понесло её куда-то. Одеяло слетело на пол. Сердце стучало так, будто она опять летела на паутине, хотя сейчас стояла босыми ногами на холодном, ещё пыльном, полу.       В коридоре было темно. В спальне отца было тихо. Девочка постояла секунду, прислушиваясь, встала на носочки и подошла к двери спальни отца - послышалось сопенье. Он спал, усталый, выжатый экскурсиями и, что у него плохо получалось скрывать, переживаниями из-за Веры.       Ещё одна вспышка. На этот раз свет прошёл по потолку их квартиры полосой, будто молния ударила в соседний дом. Вера рефлекторно встала в стойку, чтобы ударить. Но через секунду она расслабилась. А сердце всё равно упало в пятку. Ладонь к груди — сильно кололо где-то под ребром.

Она подошла к окну.

      Ржавая пожарная лестница была прямо перед носом. Внизу — двор-колодец, тёмные окна соседей, редкий свет фонаря. А дальше, через кварталы, — эстакада метро, над которой плясали бледные, неровные отсветы, как северное сияние, только резкое, словно хвост электрического ската

Треск стал громче.

Уголки губ Веры приподнялись.

      Руки сами нашли фотоаппарат на тумбочке — ремешок холодный, корпус чуть шершавый. Конвертик для снимков она сунула в карман пижамных штанов. Потом вспомнила про кроссовки, быстро прошлась по коридору, стянула вещи из гардеробной в прихожей, натянула лёгкую кофту и обувь, не завязывая толком шнурки. Ещё секунда — и она уже приоткрывала окно в своей комнате. Повеяло ночным ветерком, уличный воздух коснулся её носа. Вера слегка поморшилась. С воздухом было что-то не так. Металл пожарной лестницы был влажный от ночи и солёного воздуха. Пахло океаном, горячим асфальтом, и — новым, резким — озоном. У Веры даже язык чуть “онемел” от этого запаха, как после грозы. Но ощущение гораздо, гораздо сильнее, чем просто от грозы. Воздух был наэлектризован.       Она вылезла на площадку, стараясь не шуметь. Пятка скользнула, ржавчина оставила на пальцах рыжий след. Вера тихо выругалась и вцепилась крепче. Конструкции жалобно заскрепела, не смотря на то, что девочка была очень лёгкая. Внизу снова завыла сирена. Потом ещё одна. Где-то хлопнула дверь автомобиля. И снова — вспышка. — …Кто это может быть? — прошептала Вера в темноту, сама не понимая, кому задаёт вопрос. — Теперь я жалею, что не интересовалась заранее, что вообще происходит в городе.       Она поднялась выше — по лестнице, к крыше. Ветер усиливался. Кофта хлопала по спине. Вся конструкция слегка покачивалась под ней, а она лишь ругалась себе под нос, из-за того, что её руки уже были все перепачканы в ржавчине. Плюс, ночью было достаточно прохладно, поэтому девочка успела несколько раз пожалеть, что не переодела свою пижаму на что-то потеплее.       Крышу она нашла почти наощупь — низкая дверь из решёток, с цепью, которую кто-то оставил неплотно накинутой. Вера протиснулась и вышла на плоский, тёплый ещё от дневного солнца, рубероид.

С крыши Нью-Йорк был другим.

      Чёрная, глубокая масса, в которой торчали прямоугольники окон, как светящиеся клетки. Вдалеке — Манхэттен с его сиянием. А Брайтон - эстакада, редкие машины. И океан — тёмная полоса, шумящая где-то за домами.       И над всем этим пробивалось электричество.       Оно не просто светилось. Оно ожило. Разряды прыгали по металлическим балкам эстакады, как электрические угри, ударяли в фонари, заставляя их мигать. Синеватые вспышки выхватывали из темноты куски улицы: вывеску “АПТЕКА”, мокрый асфальт, остановившуюся машину с распахнутой дверью.       Вера проследила, откуда вылетают эти странные "молнии", точно не из неба. И она увидела Его. На секунду весь мир остановился.       Не сразу она смогла разглядеть, на что она смотрела. Глаза слепило. Сначала показался силуэт на самой эстакаде. Человек. В странном, словно резиновом, костюме болотного цвета, слегка поношенный, со странными трубками, тяжёлыми сапогами, ремешками. Сам он был слишком яркий: вокруг него шёл ореол света, как будто корона. Он стоял широко, уверенно, как будто это была его сцена. Воздух вокруг него дрожал. Разряд сорвался с его руки хлыстом и ударил в железную балку. Балка заискрила, посыпалась белыми искрами, как фейерверк.       Вера даже не заметила как подняла фотоаппарат.

Щёлк.

      Снимок выскочил, тёплый, пахнущий химией. На нём было почти ничего — только мутный свет и линия эстакады. Слишком темно, слишком далеко и при этом слишком ярко. — Чёрт… — прошептала она с сожалением и подняла объектив снова.       И тут на фоне вспышки в кадре появился второй силуэт.

Красно-синий.

      Он вылетел откуда-то сверху, как будто сорвался с неба, и в следующий момент пролетел вдоль фасада домов, выпуская тонкую белую струю, которая с влажным звуком приклеилась к кирпичу. Он раскачался, как маятник, и приземлился прямо на край эстакады — легко, будто гравитации нет.       Вера замерла. Это Он. Настоящий — не аниматор, не костюм с Таймс-сквер, не преступник из новостей. Тот самый.       Человек-паук выпрямился и, даже не теряя баланса на узкой металлической кромке, поднял руки в примиряющем жесте. — Seriously? — крикнул он в сторону светящегося человека. — It’s… what, midnight? Couldn’t you pick, I don’t know, a quieter hobby?       Фигура повернул голову. Вера не могла поверить, но из-за света, ставшего ярче, она смогла рассмотреть лицо "электрика". Глаза и рот, и даже зубы, будто сделанные из электричества, выразительно красовались на его "лице". Жёлтые искристые губы растянулись в подобие ухмылки. — Oh… — голос донёсся до Веры глухо, но с металлической вибрацией, будто говорил не горлом, а проводами, голос был одновременно грудным и одновременно комично высокий, будто он разговаривает сразу двумя голосами. — You can't sleep tonight either? — Yeah, yeah, — Человек-паук сделал вид, что зевает, и даже покачал головой. — I'm happy to see you too, Electro. The feeling's mutual. Really.       Электро поднял руку, и фонари по всей улице моргнули, некоторые погасли совсем. Где-то внизу кто-то закричал. — A year… — Электро шагнул вперёд по балке, и вокруг его ног побежали искры и тут два противоречивых голоса сорвались на фальцет. — THE WHOLE YEAR I'VE LIVED IN THIS BODY. THE YEAR I'VE SUFFERED. AND AS ALWAYS, EVERYONE BLAMES ME FOR EVERYTHING!       Паучок на секунду стал тише. Он чуть наклонил голову, будто действительно слушал, и это странно сочиталось с его прежним шутливым тоном. — You ran off on your own six months ago and refused medical help, — сказал он уже спокойнее. — And since then, every week a transformer 'accidentally' catches fire somewhere. Your… emotional power surges, Max—they're expensive for the city. — LET THE CITY FOOT THE BILL! — рявкнул Электро. И на слове “bill” разряд сорвался с его руки и ударил вниз — в стоящую под эстакадой машину. Машина взвизгнула сигнализацией и также быстро погасла.       Вера почувствовала, как у неё на руках приподнялись волоски. Даже на крыше, далеко, электричество ощущалось кожей, как давление. Как тот может вообще стоять рядом с тем психом?       Человек-паук резко дёрнулся в сторону, и разряд тока прошёл мимо. Он прыгнул за секунду до столкновения. — Listen, — крикнул он, — you're angry—I get it. I really do. But let's skip the 'accidentally barbecuing someone' part, okay? People's Sunday was already questionable enough. — They're ALL accidental, — Электро словно плюнул слово и в ответ ток прошёлся по эстакаде и также потух. — They watch. They film. They laugh. They think I'm… — свет вокруг него дернулся, нестабильно, словно он сам себя раздражал. — …that I'm a loser.       Человек-паук сделал полшага ближе, фотоаппарат смог как-то нацелиться на него, и Вера фотографировала и фотографировала его, словно герой был моделью на подиуме или на красной дорожке знаменитостей. И девочке было плевать на свою безопасность, плевать на злодея, она просто восхищалась своим новым кумиром. — That was a loser move was blowing up half the Q line, — сказал он. — And that line isn't exactly perfect to begin with.       Электро ответил не словами. Он просто выпустил в воздух волну разрядов — широкую, как веер. Металл эстакады зазвенел. Искры посыпались вниз. Воздух вокруг взорвался треском.       Человек-паук прыгнул.       Он ушёл в сторону разряда так, как уходит боксер от удара — не отскочил, а нырнул. Разряд прошёл в сантиметрах, оставляя после себя короткий шлейф света. Человек-паук приземлился на другую балку, мгновенно выбросил паутину и попытался зацепить Электро. Белая нить ударила в электрический ореол. И тут же почернела. Сжалась. Сгорела в воздухе, как волос над зажигалкой. — Okay! — крикнул Паук, перекрикивая треск. — Then we do this the old-fashioned way!       Он швырнул вторую паутину. Не в Электро, а в ближайший металлический щиток на эстакаде. Потом третью — в другую сторону. Он начал плести сеть. Электро шагнул, и свет вокруг него на секунду стал невыносимо ярким. Вера инстинктивно прикрыла глаза ладонью — и в этот момент сделала снимок вслепую.

Щёлк.

      Снимок выскочил и тут же начал темнеть. На нём было пятно света и… тонкие, неправильные линии. Как будто по кадру прошёл коготь. Вера не успела разглядеть, её внимание разорвал новый звук.       Внизу у эстакады появились полицейские машины. Синие огни мигали беспомощно в этой электрической буре. --- People… It's their fault I became WHAT I AM! --- рыкнул Электро и снова выстрелил разрядом в Человека-паука --- THEY!...       Его слова оборвались на собственном разряде: электричество ударило в металлическую арку, отразилось, пошло обратно — и на мгновение Электро дёрнуло, будто ток ударил его самого. Его ореол мигнул, провалился, потом снова вспыхнул ярче. --- They aren't to blame! You made yourself this way! --- неожиданно закончил Паук за злодея.       Электро отреагировал, как бык на красную тряпку. — YOU DON'T GET! — рявкнул он и швырнул в Человека-паука такой разряд, что воздух вокруг на секунду стал белым.       Спайди исчез в вспышке.       Вера вскрикнула — коротко, резко. Её голос унесло ветром.       Но через секунду из белого света вылетел красно-синий силуэт, перекатившийся по балке и удержавшийся на одной руке. Он был жив. — I get plenty, — выдохнул он, его грудь тяжело вздымалась. — It hurts. It's maddening. But that's no reason to put on a… live electric concert.       Электро снова поднял руки. Его свет стал шире, как купол. Линии разрядов побежали по опорам, и на мгновение Вера почувствовала, как вся крыша под её ногами будто зазвенела — словно дом тоже стал частью электрической цепи.       Фонарный столб на перекрёстке взорвался голубыми искрами.       И в этот момент Вера поняла: Электро сейчас может ударить куда угодно на пике ярости. Даже сюда. Даже в дом. Даже в неё.       Она отступила на шаг, но нога попала в трещину рубероида, и она споткнулась. Фотоаппарат качнулся на шее, ударил по груди. — Чёрт… — прошептала она.       И тут — ещё одна вспышка, ближе. Гораздо ближе.       Разряд ударил по их дому или по соседнему, Вера не поняла. В окнах напротив на секунду загорелся белый свет, словно включили прожектор. Вера инстинктивно присела, закрывая голову руками.       Крыша дрогнула от ударной волны.       Её фотоаппарат сам собой щёлкну, палец нажал кнопку от испуга.       Вылетел снимок.       И на этом снимке, среди света и полос, появилась фигура. Красно-синяя. Очень близко к объективу. Как будто Паучок на секунду оказался на их крыше.       Вера подняла глаза.       Он действительно был рядом.       Человек-паук стоял на краю крыши соседнего дома, всего в нескольких метрах, на уровне её взгляда. Он смотрел не на Электро, а на неё. Белые глаза маски чуть сузились. — You… — начал он, и голос стал тише, ближе к тому самому бодрому молодому тенору, только прежним весельем даже и не пахло. — Are you serious right now?       Вера не нашла слов. Всё, что она чувствовала — это восторг, страх и стыд одновременно. — I… I… — она подняла фотоаппарат, как оправдание. — I'm taking pictures. — Uh-huh. Great time for artistic self-actualization. — сказал он сухо, но без злобы. Потом быстро глянул назад — туда, где гремели разряды. — Listen to me. Off the roof. Now. — I can't, — выдавила Вера, сама не понимая, почему при этом человеке(?) она впервые за долгие годы чувствует стыд и смущение. — The… the stairs… they're old… — You can, — отрезал он. И вдруг добавил тише, почти нежно: — I won't have time to catch you if he hits this spot.       Слово “catch” будто пронзило её. Она вспомнила вчерашний полёт, его руки, его силу, его лёгкость. И быстро осознала: он прав.       Внизу снова завыла сирена. Где-то треснул трансформатор. Человек-паук ещё раз взглянул на неё — как на проблему, которую надо решить за полсекунды — и выстрелил паутиной. Белая нить мягко, но крепко легла на перила пожарной лестницы рядом с Верой, как страховка. — Hold onto it, — сказал он. — And get down. Now.       Вера вцепилась в паутину. Она была тёплой и чуть липкой, но прочной. — And you? — вырвалось у неё. — And I'm on the clock, — коротко ответил он и уже в следующий миг сорвался обратно в воздух.       Он улетел — и оставил ей только шум ветра и белую нить в руке. Вера судорожно вдохнула и начала спускаться по лестнице — быстро, совершенно спокойно, как будто так и должно быть. Но паутину она из рук не выпустила до самого окна. На уровне своей комнаты она остановилась и, не выдержав, повернула голову обратно вверх. И увидела финал столкновения. Это был не конец войны, но конец этой вспышки.       Человек-паук заманил Электро ближе к краю эстакады, туда, где рядом был старый технический щиток и мокрая от конденсата труба. Он снова и снова бросал паутину не на Электро, а на металл, на трубы, на опоры, создавая паучьи пути. Электро бил в него разрядами. Герой уклонялся, падал, поднимался. На секунду он оказался прямо перед Электро — слишком близко — и Вера увидела, как он выбросил из руки что-то маленькое и тёмное. Это был… какой-то пакет? Пластина? Вера не смогла рассмотреть. Но в следующий момент эта штука хлопнула белым облаком — как порошок или как пена из огнетушителя. Облако легло на Электро и на металл вокруг. "Электрик" взвыл — не от боли, а от злости: его свет на секунду померк, стал рваным. Разряд ударил не туда, куда он хотел — ушёл по паутине и по мокрой трубе вниз, в землю, с оглушительным треском.       Часть фонарей потухла окончательно.       И в этот краткий момент тишины — такой, что Вера услышала собственное дыхание — Электро сделал шаг назад.       Он посмотрел на Человека-паука, и в этом взгляде было обещание. — You… — сказал он тихо, почти шёпотом, но шёпот был громче сирен. — You can't win forever.       Человек-паук выпрямился, тяжело дыша. — I don't win, — сказал он. — I just try to make sure you don't kill anyone on the way to your… emotional maturity arc.       Электро не ответил. Он просто неожиданно исчез.       Не убежал. Не улетел. Он рассыпался в короткую вспышку, словно стал разрядом, прыгнул по опоре и ушёл в темноту вдоль проводов — туда, где город снова начинал гудеть и загораться.       Человек-паук остался на эстакаде один.       Он постоял секунду, будто проверяя, что всё действительно кончилось. Потом посмотрел вниз — на людей, на полицию, на ехавший впереди поезд. И, наверное, на крыши тоже.       Вера сжала фотоаппарат так, что побелели костяшки. У неё в кармане лежали снимки. Некоторые — удачные. Некоторые — белые пятна. И один, тот, на котором Человек-паук приземлился возле неё. Вера не понимала, почему от этого кадра что-то защемило под сердцем.       Она медленно спустилась до своего окна, пролезла обратно в комнату и бесшумно закрыла створку. В квартире снова гудел холодильник. Где-то щёлкнуло электричество, быстро возвращаясь на своё место. Жизнь делала вид, что ничего не было.       А Вера стояла посреди комнаты с фотоаппаратом на шее и знала только одно. Она больше не сможет окончательно жить "как раньше".