Глава 13: Заклинание Патронуса

Класс Защиты от Темных Искусств был погружен в сосредоточенную, почти священную тишину, нарушаемую лишь сдержанным шепотом и взмахами палочек. В воздухе витало ожидание чуда. Сегодня профессор Синтия обучала их одному из самых сложных и прекрасных защитных заклинаний — Патронусу. — Патронус — это не просто щит, — голос профессора звучал тихо, но каждая буква была отчеканена в сознании студентов. — Это воплощение вашей души, всего самого светлого, что в вас есть. Он питается не силой, а радостью. Чистой, безоговорочной, сияющей радостью. Чтобы призвать его, вы должны найти внутри себя то воспоминание, что является для вас оплотом счастья. Не просто приятный момент, а ваш личный свет в самой гуще тьмы. Элизабет слушала, и с каждым словом профессора внутри нее сжимался холодный, тяжелый ком. Радость. Свет. Сияние. Эти слова казались ей написанными на чужом, давно забытом языке. Ее память была библиотекой, полной книг, но все они были залиты черными чернилами. Она видела, как другие студенты пытаются. У кого-то из кончика палочки вырывался лишь слабый серебристый туман. У кого-то — четкий, но бесформенный свет. А потом Джеймс Поттер, стоявший в паре метров от нее, взмахнул палочкой с той самой уверенной, беззаботной улыбкой, и из его палочки вырвался ослепительный, сияющий свет, который сформировался в огромного, великолепного оленя. Патронус гордо поднял голову, и от него исходило такое тепло и спокойствие, что несколько студентов рядом непроизвольно улыбнулись. Профессор Синтия одобрительно кивнула. — Превосходно, мистер Поттер. Очень сильное и чистое воспоминание. Десять очков Гриффиндору. Джеймс поймал взгляд Элизабет. Он не ухмыльнулся, не выглядел зазнавшимся. В его глазах читалось лишь тихое ободрение. Она быстро отвела глаза, чувствуя, как по спине пробегают мурашки стыда и отчаяния. Ее очередь приближалась. Она сжала палочку, пытаясь отыскать в себе то самое «сияние». Она перебирала воспоминания, как старые, выцветшие фотографии. День рождения, семь лет. Мама испекла торт. Но потом пришел отец, они поссорились, и торт упал на пол... Первая победа на школьном конкурсе зелий. Но потом Эйвери и его друзья «случайно» пролили в ее работу свой состав, и все пошло прахом... Музыка. Игра на рояле в одиночестве. Да, это было утешением. Но это была радость, смешанная с такой горечью и одиночеством, что она была... нечистой. Каждое, абсолютно каждое счастливое воспоминание было отравлено. Осколком боли, насмешкой, страхом. В ее душе не было ни одного уголка, куда бы не проникла тьма. — Мисс Блайт, — мягко произнесла профессор Синтия. — Ваша попытка. Все взгляды устремились на нее. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она закрыла глаза, отчаянно пытаясь выцепить из памяти хоть что-то. Ей пришло в голову... ее алоэ. Маленький зеленый росток в оранжерее. Чувство тихого удовлетворения, когда она видела, как он пускает новый листок. Это было... мирно. Но было ли это той самой, всепоглощающей радостью, о которой говорила профессор? «Эспекто Патронум!» — выдохнула она, вкладывая в заклинание всю свою надежду. Из кончика ее палочки вырвался не свет, а густой, черный дым. Он был тяжелым и зловонным, и в нем слышался отголосок отчаянных криков, шепота проклятий и леденящего душу смеха. Дым на мгновение сгустился перед ней, приняв уродливую, бесформенную тень, прежде чем рассеяться с шипящим звуком, словно капли воды на раскаленной сковороде. В классе воцарилась гробовая тишина. Студенты смотрели на нее с ужасом и недоумением. Никто никогда не видел, чтобы при попытке призвать Патронус появлялось нечто... обратное. Профессор Синтия подошла к ней, и ее лицо выражало не осуждение, а глубокое понимание. — Остановитесь, мисс Блайт, — тихо сказала она. — Не мучайте себя. Ваша рана... она слишком свежа и слишком сильна. Она заглушает все остальное. Принуждение лишь усугубит ее. Элизабет не слышала. Она стояла, дрожа, глядя на свою палочку, как на предательское оружие. Унижение и отчаяние жгли ее изнутри. Она была не просто сломанной. Она была настолько испорченной, что даже самая светлая магия в ее руках превращалась во тьму. Она чувствовала на себе взгляд Джеймса, и это было невыносимо. Он видел ее Патронус. Он видел это уродливое, черное ничто, что было ее истинной сущностью. Когда прозвенел звонок, она бросилась к выходу, как ошпаренная, не видя и не слыша ничего вокруг. Она бежала по коридору, пока не врезалась в нишу за статуей одноглазой ведьмы, ее любимое укрытие. Она прижалась лбом к холодному камню, пытаясь загнать обратно рыдания, которые рвались наружу. «Я никчемная. Грязная. Во мне нет света. Никакого. Только тьма. Только боль. Он видел. Все видели. Теперь он знает. Знает, какая я на самом деле...» Она не знала, сколько прошло времени, когда услышала осторожные шаги. Она не оборачивалась, надеясь, что это кто-то чужой и тот просто пройдет мимо. — Элизабет. Это был он. Джеймс. Его голос был тихим, без привычной энергии. Она замерла, превратившись в камень. Она ждала насмешки, жалости, вопросов. Но он просто прислонился к стене рядом с нишей, не пытаясь заглянуть внутрь, не пытаясь приблизиться. — Я не буду говорить, что все получится, — сказал он после паузы. Его слова повисли в тихом, полутемном коридоре. — И не буду говорить, что понимаю, что ты чувствуешь. Потому что не понимаю. И слава богу. Она сжала кулаки, все еще не в силах пошевелиться. — Ты видел? — ее собственный голос прозвучал хрипло и разбито. — Да, — просто ответил он. — Видел. — Это... это то, что я есть, — прошептала она, и в ее голосе слышались слезы. — Внутри. Тьма. — Нет, — он сказал это так твердо, что она невольно вздрогнула. — Это не ты. Это твоя боль. Боль — это не ты сама. Это то, что с тобой случилось. А ты... ты — это тот человек, который все еще пытается. Который ухаживает за капризными растениями и играет на рояле так, что у людей замирает сердце. Он помолчал, давая ей переварить его слова. — Ты хочешь знать, какое воспоминание я использую для Патронуса? — спросил он неожиданно. Она не ответила, но ее молчание было красноречивее любых слов. — Все думают, что это что-то грандиозное, — продолжил он. — Первая победа в квиддиче. Или какая-нибудь громкая выходка с Сириусом. Но нет. Он глубоко вздохнул, и его голос стал тише, задумчивее. — Мне было одиннадцать. Я только что поступил в Хогвартс. Я был... напуган. Всем. Новым местом, людьми, ответственностью. Я всегда притворялся уверенным, но внутри трясся от страха. И однажды ночью я не мог уснуть. Я сидел в гостиной Гриффиндора у камина, один. И тогда пришел Сириус. Он не сказал ни слова. Он просто сел рядом, достал две шоколадные лягушкики, одну протянул мне, и мы сидели так, может, час, просто молча, глядя на огонь и слушая, как трещат поленья. И я понял, что я не один. Что есть кто-то, кто просто... будет рядом. Без всяких причин. Без требований. Просто... будет. Джеймс замолчал, и в тишине коридора его слова казались почти осязаемыми. — Вот оно, мое самое сильное воспоминание, — закончил он. — Не подвиг. Не победа. А тишина. И шоколад. И понимание, что ты не один в своей борьбе. Оно не громкое. Оно... теплое. Как тот огонь в камине. Элизабет слушала, и ее дыхание выравнивалось. Она все еще не смотрела на него, но ее тело постепенно расслаблялось. Он не пытался дать ей громкое, пафосное воспоминание. Он дал ей что-то простое. Реальное. Уязвимое. Он признался ей в своем детском страхе. И в этом была такая искренность, что ее собственная стена отчуждения дала крошечную трещину. — Я... я не могу найти такого воспоминания, — тихо призналась она, и в ее голосе уже не было прежней ожесточенности, лишь усталая грусть. — Все, к чему я прикасаюсь... все портится. — Может, ты ищешь не там? — предположил он. — Может, это не должно быть что-то грандиозное из прошлого. Может... — он сделал паузу, — может, это может быть что-то маленькое. Прямо сейчас. Тихий момент. Без боли. Она наконец медленно повернула голову и выглянула из ниши. Он стоял, прислонившись к стене, его руки были в карманах, и он смотрел не на нее, а куда-то в пространство перед собой. В его позе не было ни капли напряжения или ожидания. — Зачем... зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она, ее голос был беззвучным шепотом. Он наконец посмотрел на нее. Его глаза были серьезными. — Потому что ты думаешь, что ты одна в своей тьме. А это не так. У всех есть свои демоны. Просто... у некоторых они громче. А сражаться с ними в одиночку... это самый тяжелый бой. Я просто хочу, чтобы ты знала, что есть кто-то, кто готов просто посидеть с тобой в тишине. И поделиться шоколадкой. Он вытащил из кармана мантии плитку шоколада и осторожно положил ее на выступ ниши, рядом с ней, но не протягивая ей в руки. — Мне пора, — сказал он тихо. — Сириус, наверное, уже рвет на себе волосы, репетируя речь перед матчем. И он ушел. Так же тихо, как и появился, оставив ее одну с его историей, с его признанием и с плиткой шоколада. Элизабет медленно взяла ее. Обертка была теплой от его руки. Она развернула ее и отломила маленький кусочек. Шоколад растаял у нее во рту, сладкий и горьковатый одновременно. Он не излечил ее боль. Он не дал ей волшебное воспоминание. Но он дал ей нечто другое. Ощущение, что ее тьма не пугает его. Что он видит не только черный дым ее Патронуса, но и того человека, что прячется за ним. И впервые за долгое время она почувствовала, что, возможно, ее борьба — не безнадежное, одинокое сражение. Что где-то там, за стеной ее страха, есть тихий огонек в камине и кто-то, кто готов просто посидеть рядом в молчаливой поддержке. И этого, как ни странно, в данный момент было достаточно.