Глава 40. Тюр и царица. Память Фригги

Подарок с двойным дном обычно несёт тройную ответственность. Не каждый дар несёт благо; некоторые подарки — это лишь завуалированные долги. В каждом подношении зашифровано послание, которое получатель прочтет лишь тогда, когда станет слишком поздно. Дары богов всегда имеют привкус соли и железа: они солоны от слёз и пахнут кровью тех, кто владел ими прежде. Услышав про троллей в Ванахейме, Фригга сначала замерла, лишь крылья носа начали раздуваться от ярости. — Тролли. В моём Ванахейме. От её голоса даже Тюр шагнул назад. Гнев Фригги… Сколько раз он видел её — такой? Пять? Шесть? И каждый раз ему хотелось быть как можно дальше от неё. Даже Всеотец предпочитал прятаться от жены, когда она начинала злиться так. — Угоняют женщин. — Тюр поёжился. — И вы… ещё тут? — Голос царицы сорвался на шипение. Тюр икнул, отшатнулся: — Мы… Мы, — он оттянул ворот рубахи, — уже выступаем. — Выступаете. — Царица подошла к окну, пальцы сжали подоконник так, что тот начал крошиться. — Сколько поселений уже разрушено? — Два поселения. Тюр понял, что он в чём-то ошибся, когда царица повернулась к нему, золотые волосы хлестнули как плети. — Два пос-с-селения… — зашипела она. — И я уз-з-знаю только сейчас-с-с? Тюр чуть на колени не рухнул от вида взбешённой царицы. Воины сглотнули — такая царица пугала до мокрых штанов. Фригга сжала зубы: — Скольких женщин точно угнали? — с трудом сдержав гнев, спросила она. — Достоверно известно про тридцать угнанных женщин. Многие смогли убежать, спрятаться. — Что с остальными? — убийственно-спокойно спросила Фригга. — Воинов убили. Тела частично забрали. И… — Тюр сглотнул. — Среди тех, чьи тела мы не нашли… десять детей. Предположительно мертвы. Фригга выругалась так, что покраснели даже матёрые воины. Тролли. Людоеды. Дети... Женщины понятно — для размножения. Убитые… Так. Не время. Фригга сжала зубы, в зале стремительно холодело. Наконец царица сдержала магию, но её взгляд на Тюра был отнюдь не нежным: — Возьмёшь Вигдис. Она болота и горы знает наизусть. — Вигдис… — Тюр сморщился, — не любит меня. — Троллей она не любит ещё больше, — отрезала Фригга. — И Мэгнхилд. — Лицо Фригги было безмятежно-спокойным, и от этого Тюру стало страшно. — И ты вернёшь их живыми. Не вопрос. Не просьба. Тюр кивнул, повернулся и ушёл. Фригга стояла у окна, слушала, как затихают шаги и молчала. Но от этого молчания дрожал воздух вокруг. Наконец она справилась с гневом. Не на Тюра. Что на него злиться? Даже не на троллей. На себя. Частично на Изначальную, из-за вмешательства которой в судьбу Йотунхейма в общем и в судьбу Лафея в частности она временно потеряла возможность Видеть. Сейчас это вернулось. Но для жителей её Ванахейма поздно. Что ж. Если — если! — Тюр не справится, она сама отправится домой. — Госпожа. Из теней вышла ванка, совершенно непримечательная. На такую никто и не взглянет. — Эйра. Сообщи моему брату, что я… недовольна. Очень. И если Тюр не справится… Приду я. Названная Эйрой вздрогнула — она знала, одна из немногих, насколько опасна в гневе царица Фригга. — Что ещё передать Владыке Фрейру? — спросила она. — Что Ванахейм — мой дом. И ему стоило бы помнить некоторые… мои особенности. Фригга сжала зубы. Ту идиотскую выходку, ей, похоже, будут припоминать до скончания веков. Слава норнам, в Девяти мирах известно лишь, что царевна Ванахейма в возрасте трёх веков сунулась в Муспельхейм. И царь Ванахейма Ингвальд тогда наказал дочь, заплатив за неё воистину бесценный выкуп Суртуру. Фригга рухнула в кресло. Она была одна, поэтому позволила себе… отпустить. На пальцах заплясало пламя. Издевательски-насмешливый подарок Суртура, бессмертного владыки Муспельхейма. Слава норнам, что про этот подар-р-рочек от Суртура знал только её брат. Который был связан клятвой молчать. Почему Суртур не испепелил наглую ванку, что явилась в его мир из интереса, ради уникальных камней и цветов? Почему пощадил, не сделал своей, не отдал слугам? А отпустил, одарив таким — Фригга посмотрела на пламя — таким издевательским подарком? Её родителям пришлось униженно умолять Владыку пощадить дурёху. Только три века, соплячка совсем. Она сидела тогда в камере, смотрела на багрово-чёрное небо, на чёрную землю, на потоки огня, на фонтаны вулканов, и ей было страшно. Страшно? Не то слово. Она тогда дни — недели? — сидела в камере под насмешливо-похабными взглядами слуг Суртура и лишь гордо вскидывала голову. Где заканчивается гордость царевны Ванахейма и где начинается гордыня Фригги, даже она не знала. Показать муспелям, что ей до визга страшно, она не могла. У неё было понимание — Видеть она начала позже, — что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, нельзя показать, что ей страшно. Время в Муспельхейме тянулось, как смола — медленно, тягуче. Она сидела в камере — стены из застывшей лавы, с прожилками лавы живой. Решётка из камня. Каменная лежанка. Воздух, пропитанный запахами, от которых дерёт горло, слезятся глаза и дышать невозможно. Она ещё долго откашливала чёрную мокроту. Суртур приходил каждый день — чудовищно высокий, глаза как озёра огня. И чего уж самой себе лгать-то? От вида этого Владыки она возбудилась куда больше, чем позволительно царевне Ванахейма, дочери Ингвальда. Возбудилась до боли, до стонов сквозь зубы. Что понял Суртур, бессмертный владыка? Он тогда привёл её к озеру белого, как снега в горах Ванахейма, с серебряными искрами огня. Когда её окружило это пламя и буквально вросло в её душу, она кричала так, что сорвала голос. А очнулась дома. В Ванахейме. Отец тогда знатно её выпорол. Розгами. Суртур пощадил её. Отпустил. Правда, сидеть она ещё долго не могла — отец тогда не сдержался. А она обнаружила этот вот… Подар-р-рочек. Она тогда не знала, что бывает белое пламя, или что там было, в том озере? Узнала потом в Ванахейме, когда вызверилась на что-то, что сказал ей брат. Фрейр стоял напротив с совершенно круглыми от удивления глазами. — Красиво, — сказал он. — Заткнись, — ответила она. Он усмехнулся, заткнулся и поклялся. Ладно. Не время вспоминать. Но не вспоминать не выходило. Та боль… Чудовищная боль, когда белое пламя буквально пережигало наивную царевну в нечто иное. Боль, когда её не тело — душа — стала вместилищем чего-то настолько древнего, что норны рядом казались младенцами. Тролли, вспомнила она. Тролли. Тюр. Тебе стоит поспешить. Потому если ты не успеешь… На ладони вспыхнуло белое пламя, и она вспомнила, впрочем, это она помнила всегда, даже через боль от розог, которыми её, не сдерживаясь, порол отец, она помнила — тогда, когда она кричала у того озера, Суртур… улыбался. Просто стоял над ней, воющей от чудовищной боли, и улыбался. — Тюр. Поспеши. Иначе мой гнев Ванахейм может не пережить, — вздохнула Фригга. А она сидела сейчас здесь, в Асгарде, с чужим огнём в крови и чужой усмешкой в памяти, и думала о том, что некоторые вопросы опасно задавать. Потому что ответ может оказаться хуже любого незнания. Почему Суртур её отпустил? Может, потому, что не отпустил вовсе. Может, потому, что тогда, глядя на вызывающе задравшую подбородок царевну, молившую норн, чтобы Владыка не догадался, что она возбуждена, он это понял? Что ж… Некоторые ответы лучше не знать. Спать будешь спокойнее.