Интерлюдия. Воплощение Йотунхейма. Воплощение Асгарда. Суртур. Лафей.

Поставить всю жизнь на карту, всем рискнуть в какое-то одно мгновение — для этого нужна огромная сила и мужество. Жизнь — это риск. Только попадая в рискованные ситуации, мы продолжаем расти. Арианна Хаффингтон За свободу и любовь платят не раздумывая — их цена равна цене жизни. Иногда отсутствие выбора — это тоже выбор, который мы сделали задолго до того, как оказались на распутье. Воплощение Йотунхейма мрачно, как небеса Свартальфахейма, смотрело на такое же мрачное, если не мрачнее, Воплощение Асгарда. Чуть в стороне стоял Суртур. — Нифльхейм, — пророкотал Суртур. — И трижды проклятый Бёр. Воплощение Асгарда вскинулось было, открыло рот, но сдулось: — Я его предупреждал? — рыкнуло оно. — Предупреждал! Результат… — Результат таков, что Лафею и вам, — Воплощение Йотунхейма уважительно поклонилось Суртуру, — пришлось воевать с… этим. Воплощение Асгарда мрачно засопело. — А ты вообще молчи! — взъярился на него Суртур. — Слава всем богам, что мы смогли закрыть дыру! Óдин трус и делает вид, что если он закроет глаза, проблема сама собой рассосётся! — А получили мы бойню! Слава Творцу, что царевичи Тор и Локи не попались в ловушку! Да даже Тюр оказался умнее! — Воплощение Йотунхейма начало потряхивать от пережитого.

***

То, что было в Нифльхейме, заставило Лафея застыть от… Он не знал, от чего — страха? Омерзения? Ужаса? В жизни что прежнего Лафея, что прежнего Брока не было ничего, что могло бы сравниться с увиденным в Нифльхейме. Нечто древнее — древнее самих понятий Времени и Смерти, мерзкое, отвратительное. То, что несло уничтожение самому понятию Жизни. То, от чего зачерпнул Бёр, создавая Асгард, что не должно было пробудиться. Рядом ругался Суртур — витиевато, на странно-гортанном языке, звучащем как горный обвал. — Бёр-р-р, — рыкнул он. — Ублюдок! Не сдохни он давно, самолично бы удавил! — Он… — Лафей сглотнул. — Он зачерпнул отсюда. Зачем?! — взвыл он в мёртвые небеса мёртвого мира. — Зачем, ублюдок ты дохлый?! — Он думал, что он сильнее. Что он сумеет зачерпнуть, не потревожив. А теперь ЭТО проснулось. И нам надо запечатать его так, чтобы дальше Девяти миров ЭТО не вылезло. — Суртур. А мы сумеем? Я что-то сомневаюсь. — Лафей. У нас выбора нет, — пробурчал тот. — Ты же сам чувствуешь, куда это лезет? — В самый уязвимый мир. В Мидгард. А через него дальше. Лафей смотрел на то, что было, собственно, сердцем Нифльхейма. Пульсирующий комок чего-то, чему Лафей не знал названия в языках живых. — Что ж, Суртур. Радует, что царевичи Асгарда оказались умнее и не поддались этому. За работу.

***

Из Нифльхейма Суртур вытаскивал Лафея буквально за шкирку — выложился тот так, что цвет кожи из синего стал серым, как остывший пепел Муспельхейма. — Лафей! — Суртур тряхнул царя Йотунхейма, посмотрел в уже не алые, а тускло-багровые, как остывающая лава, выложившегося до донышка глаза Лафея, ругнулся и шагнул через Бездну, в самое сердце Муспельхейма. — Извини, Лафей. Будет больно, но у меня нет времени ждать, когда ты восстановишься. Суртур посмотрел на озеро. Посмотрел на Лафея — на тусклые, почти угасшие глаза, на серость кожи, на то, как тяжело и неровно поднимается грудь. Вспомнил царевну Ванахейма — мельком, как вспоминают что-то приятное в неподходящий момент. Облизнулся… …и швырнул изнурённого Лафея в озеро… — …!!! — сказал Лафей. — И …!!! — добавил он с чувством после долгой паузы. — И в…!!!! Пауза ещё длиннее. Суртур поднял кубок в знак того, что слушает. — Суртур, — произнёс Лафей голосом, от которого потрескался бы лёд, если бы он здесь был, — я хочу, чтобы ты очень внимательно выслушал то, что я сейчас скажу. — Слушаю, — светски отозвался Суртур. — …!!! — Как самочувствие? — издевательски-вежливо поинтересовался Суртур, сидя в роскошном каменном кресле. Лафей стоял на берегу, мрачно — чисто по-броковски мрачно — смотрел на издевательски-вежливого Суртура, на озеро, и молчал. Белый огонь стекал с него, не обжигая, но возвращая силы. Синий цвет возвращался. Медленно, но возвращался. — Самочувствие, — повторил Лафей абсолютно ровным голосом, что само по себе было страшнее любого крика, — превосходное. Учитывая, что меня только что швырнули в озеро белого огня без предупреждения. — Я предупредил, — невозмутимо заметил Суртур. — Сказал: «Будет больно». — Это. Не. Предупреждение. — Ты стоишь на ногах. — Суртур развёл руками с видом того, чья правота самоочевидна. — Глаза красные. Уже лучше. Метод работает. Лафей посмотрел на озеро. Посмотрел на Суртура. Снова на озеро. — Суртур, — сказал он почти ласково, — я царь Йотунхейма, воин, и я только что помог тебе запечатать нечто, что старше Времени. Я заслуживаю хотя бы предупреждения. — Заслуживаешь, — легко согласился Суртур. — В следующий раз предупрежу. Лафей выругался, утрамбовался в другое кресло, одним глотком осушил кубок с пряно-огненным вином, которое делали только в Муспельхейме и которое не попадало за пределы огненного мира. — Следующего раза, во имя Творца, я надеюсь, не будет. Я и так чуть не сдох. — Конечно, — кивнул Суртур с интонацией существа, которое совершенно не верит тому, что говорит. Пауза. — Подействовало, — нехотя признал Лафей, оглядывая собственные руки. Синева была уже почти нормальная. — Ещё как подействовало. — Я знаю, — Суртур поднялся с кресла. В голосе, если очень постараться, можно было расслышать что-то, похожее на облегчение. — Мне нужен был ты живой и способный соображать. Прости за метод. Лафей посмотрел на него. Суртур смотрел в ответ — уже без насмешки. Серьёзно. — Всё закрыто? — спросил Лафей. — В этот раз да. Надолго ли? Не уверен. Но сейчас Девять миров устоят. Сейчас. Лафей вздохнул: — Мне надо вернуться. Не могу надолго оставить Йотунхейм. И, — он посмотрел на свой привычный лёд, что явно изменился, — понять что во мне преобразилось после купания в этом озере. — Многое. Но ты и без того иной, Лафей. Не скажу, что не рад. Ты прежний… — Тот, прежний я, скорее всего, заключил бы с ЭТИМ сделку, — скривился Лафей, — не постояв за ценой. Если цена — уничтожение Асгарда. — Не знаю, почему ты изменился, — Суртур налил сначала Лафею, потом себе ещё вина, — но рад этому. — Скажем так, Суртур. — Лафей посмотрел в вино, потом на озеро, — Есть те, от предложения поработать на которых не отказываются. А цена… Лично меня устраивает. — Догадываюсь. — Суртур кивнул, и рядом с Лафеем появился внушительный ящик с бутылками. — Не спейся смотри. Лафей криво улыбнулся, взял ящик и ушёл. Суртур остался у озера. Один. Белый огонь дышал. Суртур смотрел на него долго, думая об Изначальных, думая о Лафее — о том, кто его изменил и зачем, о цене, которую тот упомянул вскользь, без подробностей, но с выражением того, кто заплатил и не жалеет. Изначальные. Суртур качнул головой.

***

И вот теперь Суртур и Воплощения Асгарда и Йотунхейма смотрели друг на друга. — Слушай меня, Асгард. — Суртур сунул под нос Воплощению Асгарда внушительных размеров кулак. — Не знаю, как, но объясни этому одноглазому идиоту, что или он держит себя в руках и не лезет куда не следует, или Я подумаю, что тот же царевич Локи на троне Асгарда будет куда как лучше. Или вообще Хела. И не кривись мне тут! Воплощение Асгарда вскинулось было, но, взглянув в сияюще-алые с золотом глаза, лишь кивнуло. — Хорошо, Владыка Суртур. Объясню. — И ушло. — Поймёт? — Йотунхейм скептически посмотрел на Суртура. — Не думаю. Но в этом случае Хела на троне будет лучше. Йотунхейм вздохнул: — Пойду и я, Владыка. И… — он низко, до земли, поклонился бессмертному, — спасибо за Лафея. — Лафей… или не совсем Лафей, — хмыкнуло бессмертное существо, — но я рад.

***

А где-то в глубине мёртвого ещё до появления понятия Смерть мира нечто древнее и голодное бесилось — его запечатали. Но у него есть всё время самого понятия Мироздание. Ещё найдётся тот, кто выпустит его. И тогда оно сможет утолить свой вечный голод.