My new world

Тогда я скажу, за что я люблю тебя. Я эгоист. Может быть, я последний эгоист на Земле. Я люблю тебя за то, что ты единственный человек, способный привести меня в хорошее настроение.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий

«Далекая радуга»

Декабрь в Ла-Пуш. Раньше это словосочетание вызывало у меня вполне определенный набор ассоциаций: бесконечная пелена серого, тяжелого неба, которое давило на плечи, словно мокрое одеяло; пронизывающий ветер, что завывал между вековыми пихтами, пробираясь под самую кожу; бесконечные дожди, превращающие землю в болото, а настроение — в жижу, густую и безнадежную. Я ненавидела декабрь. Ненавидела эту безысходную серость, этот холод, от которого нельзя было спрятаться даже под тремя слоями одежды. Ненавидела то, как рано темнело, как день сжимался до нескольких часов тусклого света, как весь мир будто впадал в спячку, оставляя тебя один на один с собственной тоской. Но это было тогда. Три недели назад. Три недеки назад я была другой. Человеком. Слабый, хрупкий сосуд из плоти и крови, который зависел от погоды, от обстоятельств, от тысячи мелочей, которые теперь кажутся мне смешными и незначительными. Сейчас декабрь для меня — лишь живописный фон. Декорация. Картина, которую я наблюдаю со стороны, не участвуя в ней по-настоящему. Потому что внутри меня горит огонь. Я чувствую его каждую секунду. Он пульсирует где-то глубоко в груди, под самым сердцем — ровное, мощное тепло, которое не имеет ничего общего с той лихорадочной температурой, что бывает у заболевших людей. Это иное. Древнее. Первобытное. Это огонь, который делает меня неуязвимой для холода. Я стою на берегу океана, и ледяной ветер хлещет по лицу, треплет волосы, завывает в ушах. Раньше я бы уже через минуту превратилась в ледышку, проклинала бы все на свете и бежала в тепло. Сейчас я просто стою. Чувствую, как ветер касается кожи — да, он прохладный, приятный даже, освежающий. Но холода нет. Вообще. Мое тело — печь. Каждая клетка, каждая мышца, каждая кость пульсируют этим внутренним жаром. Он течет по венам вместе с кровью, согревая меня изнутри так сильно, что внешний мир со всеми его морозами и ветрами кажется просто иллюзией. Я подношу руку к лицу, рассматриваю ее. Тонкие пальцы, гладкая кожа — внешне ничего не изменилось. Но я знаю, что под этой оболочкой скрывается нечто иное. Я чувствую, как под кожей перекатываются мышцы — теперь они твердые, упругие, готовые к любому движению. Я чувствую, как бьется сердце — сильно, ровно, с той пугающей мощью, которой раньше не было. Я сжимаю кулак и смотрю, как напрягаются сухожилия. Я могла бы разбить этот камень у ног. Я знаю это. Не предполагаю, не надеюсь — знаю. Так же точно, как знаю, что завтра взойдет солнце. Мир вокруг меня изменился. Раньше он был плоским, одномерным. Я смотрела на лес и видела просто деревья. На океан — просто воду. На небо — просто облака. Теперь я вижу иначе. Я смотрю на лес, и каждый ствол, каждая ветка, каждый лист обретают четкость, недоступную обычному зрению. Я вижу текстуру коры — шершавую, живую, дышащую. Вижу, как капли дождя собираются на хвое, дрожат, сливаются и падают вниз, в мягкий мох. Вижу оттенки зеленого, о существовании которых раньше даже не подозревала — изумрудный, малахитовый, болотный, оливковый. Они переливаются, играют, живут своей жизнью. Я слышу. Боже, как я слышу. Шум океана, который раньше был просто фоном, теперь распадается на тысячи отдельных звуков. Вот волна накатывает на гальку — я слышу, как каждый камешек перекатывается, ударяется о соседний, издает свой уникальный звук. Вот ветер проходит сквозь кроны деревьев — я слышу, как он касается каждой ветки, каждого листа, и каждый откликается своей нотой. Где-то далеко, в глубине леса, птица чистит перья — я слышу легкое шуршание, которое для обычного человека просто не существует. Но самое удивительное — запахи. Мир пропитан ими. Они везде. Они обволакивают меня, проникают в легкие, рассказывают истории, о которых я раньше не могла и догадываться. Я вдыхаю, и воздух раскладывается на составляющие. Соленый, йодистый запах океана — он тяжелый, насыщенный, в нем чувствуется дыхание глубин. Терпкий аромат сосновой смолы — чистый, свежий, бодрящий. Влажный запах мха и прелой листвы — земляной, живой, древний. Где-то далеко, за мили отсюда, кто-то топит печь — я чувствую дым, горьковатый и уютный. Я чувствую запах зверей. Белки, затаившейся в дупле старого дуба. Оленя, прошедшего здесь час назад. Мыши, копошащейся под корнями. Я чувствую запах людей. Своих. Стая. Это слово теперь наполнено для меня особым смыслом. Я чувствую их всех — не запахом даже, а чем-то иным. Той невидимой связью, что пульсирует в моем сознании. Сэм — тяжелый, уверенный, спокойный. Джаред — искрящийся, быстрый, веселый. Эмбри — глубокий, задумчивый, мудрый. И Пол. Особенно Пол. Его запах я чувствую всегда, даже когда его нет рядом. Он въелся в меня, стал частью меня. Дикий, земляной, с нотками хвои и дождя. Он преследует меня, дразнит, успокаивает. Когда я вдыхаю его, внутри что-то переворачивается. Зверь, живущий во мне, довольно урчит. Зверь. Я еще не привыкла к этой мысли. Что во мне живет зверь. Что я — не просто девушка с саркастичным складом ума и вечно мокрыми ногами. Я — нечто большее. Нечто древнее. Нечто, что умело бегать по этим лесам задолго до того, как первые люди построили здесь свои жилища. Иногда я пугаю себя. Смотрю в зеркало и вижу знакомые черты — те же глаза, тот же нос, те же губы. Но под ними — нечто иное. Тень. Очертания зверя, который ждет своего часа. И когда я улыбаюсь, мне кажется, что в этой улыбке мелькают клыки. Но чаще я не пугаюсь. Я восхищаюсь. Этим новым телом, которое не знает усталости. Которое может бежать часами, не сбавляя темпа. Которое прыгает выше деревьев и приземляется так мягко, что не оставляет следов. Которое чувствует мир так остро, так глубоко, так полно, что прежняя жизнь кажется существованием в полусне. Я помню, какой была. Девушка, которая мерзла в автобусной остановке, проклиная дождь. Девушка, которая боялась темноты и вздрагивала от каждого шороха. Девушка, чьи проблемы умещались в размер стипендии и оценки за семестр. Та девушка исчезла. На ее месте — я. Новая Аяна. Аяна, которая может свернуть шею медведю голыми руками. Аяна, которая слышит сердцебиение белки в ста метрах от себя. Аяна, которая бежит по лесу быстрее ветра и чувствует при этом только радость. Чистую, первобытную, ничем не замутненную радость. Иногда я думаю о цене. О том, что я потеряла. Возможность просто посидеть в кафе с подругой, не боясь, что обостренное обоняние сведет с ума от запахов еды и духов. Возможность обнять маму, не рискуя случайно причинить ей боль. Возможность быть обычной. Нормальной. Незаметной. Я потеряла это все. Но когда я стою на берегу океана, и ветер треплет мои волосы, и внутренний огонь согревает меня изнутри, и я чувствую связь со стаей, пульсирующую в моем сознании, — я понимаю, что не променяла бы это ни на что. Потому что сейчас я живу по-настоящему. Каждое мгновение. Каждый вдох. Каждое движение. Мир, который раньше был плоским и серым, теперь горит всеми цветами. Он дышит, звучит, пахнет. Он живет. И я живу в нем — не как наблюдатель, а как часть. Как хищник. Как защитник. Как волк. Внутренний огонь пульсирует в груди, напоминая о том, кто я теперь. И я принимаю это. Полностью. Без остатка. С благодарностью и удивлением. Декабрь в Ла-Пуш больше не кажется мне серым и холодным. Он кажется мне домом. Мы сидели на пляже в шестером — я и пятеро парней, чьи имена я еще пыталась запомнить в правильной последовательности. Они были новыми, как и я. Обратились за последнюю неделю, и теперь их глаза, такие же темные, как у всех нас, все еще хранили тот особенный отпечаток шока, который я так хорошо помнила по себе. Смесь ужаса, восторга и полного непонимания того, что с ними произошло. Остальные — более опытные члены стаи — расположились чуть поодаль. Сэм сидел на большом валуне, его массивная фигура выделялась даже на фоне серого неба. Рядом с ним, прислонившись спиной к камню, устроился Джаред. Эмбри стоял у кромки воды, глядя куда-то вдаль, и я чувствовала, как его мысли текут медленно и глубоко, как подводное течение. Прибой пел свою вечную песню. Волны набегали на покрытый галькой берег с тем гипнотическим постоянством, которое могло бы убаюкать, если бы мое новое тело не было наэлектризовано энергией. Серые воды Атлантики разбивались о скалы вдалеке, и брызги взлетали высоко в воздух, разнося соленую пыль. Воздух был пропитан запахами. Я вдыхала их жадно, почти благоговейно — йод, водоросли, влажный песок, и сквозь все это — тонкие нотки хвои, принесенные ветром с лесистых холмов. Сквозь плотное одеяло облаков изредка пробивались бледные лучи солнца, и тогда мокрый песок вспыхивал мириадами искрящихся точек, превращая серый пляж в подобие звездного неба. — Еще раз извините, ребята, — раздался голос Сэма. Густой, низкий, с той особенной интонацией, которая делала его Альфой — не приказной, а скорее отеческой. — Знаю, тесновато у нас. Он говорил это уже в который раз за последние дни, и я чувствовала, как за его словами стоит искреннее беспокойство. Сэм Улей нес на своих плечах груз ответственности за всех нас, и это бремя с каждым новым обращенным становилось все тяжелее. Я повернулась к нему, скрестив руки на груди. Жест, оставшийся от прошлой жизни, когда холод заставлял меня инстинктивно искать тепло. Сейчас я не чувствовала холода, но привычка осталась. — Если тесновато — это новое определение свинарника, где даже для кошки места нет, то да, Сэм, ты прав, — мой голос прозвучал ровно, без той привычной колкости, которую я обычно вкладывала в шутки. Но легкая ирония все же просочилась. — Без обид. Я ценю кров, правда. Но мой дух, знаешь ли, требует простора. Я не создана для общежитий. По стайной связи пронеслась волна мысленного смеха. Новые парни, которые еще не научились контролировать свои эмоции, откликнулись первыми — их удивление и веселье были такими яркими, почти детскими. Опытные волки присоединились сдержаннее, но я чувствовала, как даже Сэм, при всей его серьезности, позволил себе легкую улыбку. Я, кажется, была единственной, кто так свободно разговаривал с альфой. Может, это была глупость. Может, просто мой характер, который не менялся даже после обращения. Но Сэм, кажется, принимал это. Более того, мне казалось, что в его мыслях иногда проскальзывало что-то вроде благодарности — за то, что кто-то может разрядить обстановку, не боясь его статуса. — Да ладно, Аяна, — вмешался один из новичков. Я перевела взгляд на него. Кейден. Самый молодой из всех, наверное, лет пятнадцати, хотя сейчас, с этой новой силой, текущей в жилах, возраст казался условностью. Его глаза, широко распахнутые, все еще горели тем первобытным удивлением, которое я так хорошо помнила. — Здесь же так круто! — продолжил он, и в его голосе звучал неподдельный восторг. — Ты только посмотри на это! — он обвел рукой пляж, океан, небо. — И ты совсем не мерзнешь. Как это вообще возможно? — Кейден, — я усмехнулась, откидывая назад волосы. Они теперь казались еще темнее на фоне бледного неба — тёмно-каштановые, тяжелые, живые. — Милый мой, две недели назад я бы ныла здесь так, что уши заложило бы у всех окрестных чаек. Я бы переживала, что мой новенький маникюр потрескается от холода, что волосы испортятся от соленой воды, что я простужусь и умру от воспаления легких. Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как внимательно они слушают. — А теперь я могу хоть в снегу спать, если мне вздумается. И не просто могу — мне будет комфортно. Понимаешь? Это не про «круто». Это про то, что правила изменились. Все правила. И мы только начинаем понимать, как теперь жить по новым. Кейден задумался, и я видела, как его юный разум пытается переварить мои слова. Лафет, сидевший рядом с ним, кивнул. Он был старше, наверное, ровесник мне, и в его глазах читалось больше понимания, меньше восторга. — Она права, — тихо сказал он. — Это не просто суперсилы. Это другой мир. И мы в нем — чужие. — Пока, — поправила я, встречая его взгляд. — Пока чужие. Но это пройдет. Мы научимся. Срастемся с этим. Станем частью. Я говорила это им, но и себе тоже. Каждое слово было напоминанием, заклинанием, попыткой убедить себя, что этот новый мир когда-нибудь перестанет казаться чужим. Новые парни были молоды. Почти дети, по сравнению со мной, которая успела повидать достаточно дерьма в своей человеческой жизни. Их глаза, отражающие бирюзовые переливы океана, все еще хранили отпечаток шока, но уже зажигались новым огнем. Их тела — массивные и мощные даже в человеческом обличье — были еще не до конца освоены, но они уже чувствовали эту неукротимую силу, пульсирующую под кожей. Я видела, как они двигаются — неуклюже, будто примеряя новую одежду, которая пока великовата. Я потянулась, наслаждаясь каждым движением. Мои мышцы — твердые, упругие, налитые силой — отвечали легким, почти электрическим покалыванием. Вся моя жизнь до обращения, казалось, была лишь подготовкой к этому моменту. Тело, которое всегда было сильным — я занималась спортом, следила за собой, — теперь обрело невероятную выносливость и грацию, о которых раньше не могла и мечтать. Мои размышления прервал голос Джареда: — Эй, Аяна! А ты всегда была такой… — он запнулся, подбирая слово, — …прямолинейной? Или это обращение так на тебя повлияло? Я повернулась к нему. Джаред сидел на песке, опираясь на локти, и смотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда он собирался пошутить. — Джаред, — я приподняла бровь, — я всегда была такой. Просто раньше моя прямолинейность ограничивалась комментариями о плохой погоде и дурацких сериалах. Теперь, когда я могу одним движением сломать тебе шею, мои шутки звучат, видимо, весомее. Он расхохотался — искренне, заразительно, и его смех эхом разнесся над пляжем, смешиваясь с шумом прибоя. — Аяна, ты чудо, — выдохнул он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Я знаю, — парировала я. — Просто обычно это называют харизмой. Или умением разряжать обстановку. Или, на худой конец, отсутствием фильтра между мозгом и ртом. Эмбри, стоявший у кромки воды, обернулся. На его губах играла легкая, едва заметная улыбка — та редкая улыбка, которая делала его почти красивым. — Отсутствие фильтра — это точно, — сказал он тихо, но я слышала каждое слово. — Но в этом есть своя правда. Ты не притворяешься. Это редкость. Я посмотрела на него внимательнее. Эмбри Колл. Самый загадочный из опытных волков. Он говорил мало, но каждое его слово имело вес. В его присутствии хотелось замолчать и прислушаться — не к нему даже, а к себе. — Спасибо, Эмбри, — ответила я просто, без привычной иронии. — Я восприму это как комплимент. Он кивнул и снова отвернулся к океану, но я чувствовала, что он продолжает слушать. Продолжает наблюдать. Продолжает быть частью нашего разговора, даже не участвуя в нем напрямую. Сэм поднялся с валуна и подошел ближе. Его движения были неторопливыми, но в каждом чувствовалась та скрытая мощь, которая делала его Альфой. — Аяна права, — сказал он, обращаясь ко всем, но глядя почему-то на меня. — Нам нужно пространство. Мы растем быстрее, чем я ожидал. И это создает проблемы. — Какие проблемы? — спросил Кейден, и в его голосе послышалась тревога. Сэм помолчал, собираясь с мыслями. — Волки не могут жить в тесноте. Это противоестественно. Нам нужна территория, нужен простор. Иначе… — он запнулся. — Иначе конфликты неизбежны. — Конфликты? — переспросил Лафет. — Между нами? — Между всеми, кто чувствует себя запертым, — ответил Сэм. — Волчья природа не терпит ограничений. Она требует свободы. И если мы не дадим ей эту свободу, она найдет другой выход. Повисла тишина. Даже волны, казалось, бились тише, вслушиваясь в слова Альфы. — Поэтому, — продолжил Сэм, — мы будем строить новые дома. Расширяться. Но на это нужно время. А пока… — Пока мы будем спать вповалку, как щенки в коробке, — закончила я за него. — Только без коробки. И без теплой подстилки. Сэм посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Именно, — сказал он. — Как щенки в коробке. Я встала, ощущая, как прохладный песок осыпается с моих ног. Мое тело, лишенное ощущения холода, казалось, вибрировало от переполнявшей его энергии. Я подошла к самой кромке воды, где волны набегали на берег, оставляя за собой пенные узоры, которые тут же исчезали, впитываясь в песок. — Кто со мной? — спросила я, не оборачиваясь. В моем голосе звучал вызов. Не агрессивный, скорее приглашающий. Приглашение разделить этот момент, эту странную радость бытия, которая переполняла меня. Кейден и Лафет вскочили мгновенно, будто только и ждали сигнала. Остальные трое новичков колебались. Я чувствовала их неуверенность, их страх перед неизведанным. — Да ладно вам, — сказала я, оборачиваясь и глядя на них. — Это же не замороженный чай с лимоном. Не экзамен по высшей математике. Просто вода. Обычный океан. — Аяна, — подал голос один из колеблющихся, кажется, его звали Томас, — но там же ледяная вода. Мы… — Мы — волки, — перебила я. — Мы не мерзнем. Ты уже забыл? Это первое, что ты должен был понять за эту неделю. Наше тело — печь. И океан для нас — просто… прохладная ванна. Освежающая. Бодрящая. Но не опасная. Я шагнула в воду. Волны тут же обволокли мои лодыжки. Холод был — я чувствовала его, да. Но это было просто ощущение, информация для мозга, не несущая угрозы. Вода поднималась выше, к коленям, к бедрам. Я шла дальше, чувствуя, как галька под ногами сменяется песком, а потом — гладкими камнями. Я обернулась к берегу. Кейден и Лафет стояли у кромки воды, глядя на меня с восхищением и нетерпением. Остальные трое медленно поднимались, преодолевая свою нерешительность. — Ну? — крикнула я. — Долго мне еще вас ждать? Кейден рванул первым. Он вбежал в воду так быстро, что брызги взметнулись фонтаном, и нырнул, не останавливаясь. Лафет последовал за ним, более осторожно, но тоже без колебаний. Остальные трое, подбадриваемые примером, наконец двинулись к воде. Я нырнула. Океан принял меня в свои объятия — прохладные, но не враждебные. Вода сомкнулась над головой, и мир исчез. Осталось только это ощущение — полного погружения, абсолютного единения со стихией. Я открыла глаза под водой. Мир был размытым, зеленоватым, но я видела — видела каждую песчинку на дне, каждую рыбешку, метнувшуюся в сторону, каждый пузырек воздуха, поднимающийся к поверхности. Я вынырнула, жадно хватая ртом воздух. Соленые капли стекали по лицу, по шее, по плечам. Я откинула волосы назад, чувствуя, как тяжелые мокрые пряди касаются спины. И рассмеялась. Это был не тот смех, которым смеются над шуткой. Это был смех чистого, ничем не замутненного восторга. Смех существа, которое только что открыло для себя, что такое летать. Смех, который эхом разнесся над пляжем, присоединяясь к шуму волн, к крикам чаек, к дыханию ветра. За мной в воду бросились остальные. Кейден вынырнул рядом, его глаза горели тем же восторгом, что я чувствовала внутри себя. Лафет плыл чуть поодаль, его движения были уверенными, сильными. Остальные трое барахтались у берега, привыкая к новой стихии. — Аяна! — крикнул Кейден, подплывая ближе. — Это… это невероятно! Я ничего такого не чувствовал никогда! — Это только начало, — ответила я, гребя руками. — Ты еще не видел, как мы бегаем. Как прыгаем. Как чувствуем друг друга. Мир только открывается нам. И мы будем исследовать его вместе. Я смотрела на них — молодых, испуганных, но уже начинающих понимать, кто они теперь. И чувствовала, как внутри меня разрастается то особое тепло, которое не имело отношения к физическому жару. Тепло принадлежности. Тепло семьи. Мы плескались в воде, боролись с волнами, ныряли и выныривали. Кто-то предложил игру — кто дольше просидит под водой. Кто-то начал брызгаться. Скоро весь пляж наполнился смехом, криками, плеском. Я поймала взгляд Сэма. Он стоял на берегу, наблюдая за нами. Его лицо было серьезным, но в глазах — в этих темных, усталых глазах вожака — я увидела то, чего не замечала раньше. Грусть. И ответственность. И еще — надежду. Он смотрел на нас, на новую кровь, вливающуюся в стаю, и, наверное, думал о том, что ждет нас впереди. О том, что мы еще не знаем. О том, что он знает, но не может сказать. Я нырнула снова, уходя от этих мыслей. Потому что сейчас, в этот момент, под серым декабрьским небом, в изумрудных объятиях океана, все это казалось далеким и неважным. Сейчас было только настоящее: смех, волны, тепло наших тел и эта невероятная, почти дикая радость бытия. Я была здесь. Ровно там, где мне и суждено было быть. Мой сарказм, моя прямолинейность — все это было частью меня. И теперь, став волком, я чувствовала себя как никогда цельной. Как никогда живой.

***

Мы шли по кромке леса, где вековые пихты уступали место редколесью, а под ногами хрустел не снег даже — скорее, тонкая ледяная корка, покрывшая мох после ночного заморозка. Воздух был прозрачным до звона, и каждый звук разносился на мили вокруг — дыхание зверей, затаившихся в чаще, далекий шум океана, биение двух сердец, идущих рядом. Моего и Пола. Он ступал вполшага от меня — достаточно близко, чтобы я чувствовала жар его тела, достаточно далеко, чтобы сохранять видимость независимости. Эта игра длилась с самого начала нашего знакомства: кто кого пересмотрит, кто первый моргнет, кто сдастся и признает, что между нами происходит нечто большее, чем просто притяжение двух волков одной стаи. Я знала, что проигрываю. Знала с первой минуты, как наши взгляды встретились на той первой тренировке. Но признавать это вслух? Ни за что. — Красота, — пробормотала я, останавливаясь и глядя на линию горизонта, где серое небо сливалось с таким же серым океаном в бесконечном, монотонном объятии. Слова вырвались непроизвольно, скорее для себя, чем для него. Но он слышал. Он всегда слышал. — Правда, не совсем для свидания, — добавила я, оборачиваясь к нему с легкой усмешкой. — Романтика, знаешь ли, предполагает что-то посуше. Свечи там, вино, тихая музыка. А не вечный риск быть смытой волной или затоптанной лосем. Пол фыркнул. Этот звук — нечто среднее между смешком и рычанием — всегда вызывал у меня странную реакцию. Где-то глубоко в животе зарождалось тепло, не имеющее отношения к внутреннему огню. — Свечи, — повторил он, растягивая слово с явным презрением. — Вино. Ты серьезно? — А что? — я приподняла бровь, принимая вызов. — Девушки любят романтику. Это медицинский факт. Неужели ты никогда не пытался произвести впечатление на кого-то ужином при свечах? Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его темно-карих глазах плясали отблески того внутреннего огня, который горел в каждом из нас. — Нет, — ответил он просто. — Не было нужды. — Скромность тебе идет, — усмехнулась я. — Особенно когда она такая… нескромная. Он шагнул ближе. Один шаг, сокративший расстояние между нами до нескольких дюймов. Я чувствовала его запах — дикий, земляной, с нотками хвои и дождя. Он заполнял мои легкие, проникал в кровь, заставлял сердце биться чаще. — А ты? — спросил он тихо. — Много у тебя было ужинов при свечах? Вопрос прозвучал как вызов, но под ним чувствовалось что-то еще. То, что Пол старательно прятал за своей бравадой. — Достаточно, — ответила я, не отводя взгляда. — Чтобы понять: свечи — это просто свечи. Они не греют, когда по-настоящему холодно. Он молчал несколько секунд, и я видела, как в его глазах что-то меняется. Та легкость, с которой мы начинали этот разговор, исчезала, уступая место чему-то более глубокому. — А сейчас тебе холодно? — спросил он, и в его голосе не было иронии. Я покачала головой. — Ты знаешь ответ. Он знал. Мы оба знали. Наши тела горели огнем, который не мог погасить никакой декабрьский ветер. Но речь была не о том холоде. — Пойдем, — сказал он, кивая в сторону леса. — Хочу показать тебе кое-что. Мы отклонились от пляжа, углубляясь в чащу. Величественные пихты и ели смыкались над головой, образуя сумрачный, пахнущий сыростью и хвоей собор. Их кроны почти не пропускали свет, и здесь царил тот особенный полумрак, который бывает только в древних лесах, помнящих времена, когда по этой земле ходили только духи и звери. Мох толстым ковром устилал землю, заглушая наши шаги. Каждое прикосновение ноги к этому живому покрытию отдавалось легкой вибрацией, которую я чувствовала всем телом. Звук дождя, который на пляже был почти криком, здесь превращался в нежный шепот, стекающий по миллионам хвоинок. — Ты часто сюда приходишь? — спросила я, когда мы остановились на небольшой поляне, окруженной особенно старыми деревьями. — Часто, — ответил Пол. — Здесь тихо. Никто не лезет в голову. Я понимала. Стайная связь — благословение и проклятие одновременно. Слышать всех, чувствовать всех, знать, что в любой момент чужая мысль может ворваться в твое сознание. Иногда хотелось тишины. Просто тишины. — И что ты здесь делаешь? — спросила я, обводя взглядом поляну. — Медитируешь? Поёшь мантры? Пытаешься найти дзен? Он усмехнулся, но как-то грустно. — Пытаюсь не убить никого из новичков, когда они слишком громко думают. Я рассмеялась. Это было так… по-половски. Честно, грубо, без прикрас. — Тяжело быть старым волком? — спросила я, присаживаясь на поваленный ствол. Он сел рядом. Ближе, чем требовалось бы для простого разговора. Наши плечи почти соприкасались, и я чувствовала, как этот контакт рождает во мне ту самую вибрацию, о которой старалась не думать. — Не в том дело, — ответил он после паузы. — Просто… когда ты один — ты отвечаешь только за себя. А когда вас много — каждый твой шаг, каждое слово, каждая эмоция влияют на всех. Это… утомляет. Я смотрела на его профиль — резкие линии, тяжелая челюсть, темные волосы, падающие на лоб. В нем чувствовалась сила, но и усталость тоже. Та особая усталость, которая бывает у тех, кто несет ответственность за других. — Ты не обязан быть идеальным, Пол, — сказала я тихо. — Никто из нас не обязан. Он повернулся ко мне, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — А если я хочу быть идеальным? — спросил он. — Для тебя? Воздух между нами, казалось, загустел. Я слышала, как бьется его сердце — быстро, сильно, неровно. Слышала, как бьется мое — в том же ритме, будто они настроились на одну волну. — Для меня не нужно быть идеальным, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо. — Для меня нужно быть настоящим. — А я настоящий? — он подался ближе, и теперь между нами не осталось расстояния. — Ты самый настоящий из всех, кого я знаю, — прошептала я. — Иногда даже слишком. Его рука поднялась и коснулась моего лица. Ладонь была горячей, шершавой, но прикосновение — удивительно нежным. Он провел пальцами по моей щеке, по скуле, остановился у подбородка. — Аяна, — выдохнул он мое имя, и в этом звуке было столько всего, что слова стали лишними. Я закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Его тепло. Его запах. Его присутствие. То, как мир вокруг сузился до этой поляны, до этого момента, до этого человека — нет, волка — нет, существа, которое стало для меня важнее всего. — Пол, — ответила я, открывая глаза. — Я… Он не дал мне договорить. Его губы накрыли мои — не требовательно, не жадно, а так, будто он боялся спугнуть. Будто я была чем-то хрупким, драгоценным, что могло разбиться от одного неверного движения. Я ответила. Как могла не ответить? Все мое существо тянулось к нему, требовало этого контакта, этой близости. Мои руки поднялись сами, обвивая его шею, пальцы зарылись в его волосы. Поцелуй длился секунду или вечность — я потеряла счет времени. Важно было только это: его губы на моих, его руки на моей талии, его сердце, бьющееся в унисон с моим. Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышала. Мои губы горели, и это было приятное жжение. — Я… — начала я, но он прижал палец к моим губам. — Не надо, — прошептал он. — Не сейчас. Просто побудь здесь. Со мной. Я кивнула, не в силах говорить. Мы сидели так, прижавшись друг к другу, глядя на то, как серый свет фильтруется сквозь кроны деревьев. Внутри меня бушевал ураган эмоций, но рядом с ним этот ураган казался почти уютным. — Знаешь, — сказал он вдруг, нарушая тишину, — я никогда не думал, что такое возможно. — Что именно? — спросила я, не поднимая головы с его плеча. — Это, — он обвел рукой поляну, лес, нас. — Быть с кем-то. Чувствовать кого-то так… полно. Когда я был человеком, я думал, что чувства — это слабость. Что они делают тебя уязвимым. — А теперь? — А теперь я знаю, что без них я просто… пустота. Зверь, который умеет только рычать и убивать. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них не было бравады. Только правда. Та самая, которую он так тщательно прятал от всех. — Ты не пустота, Пол, — сказала я твердо. — Ты самый живой человек из всех, кого я знаю. И не смей забывать об этом. Он улыбнулся — редкостью для него была настоящая, открытая улыбка, без тени насмешки. — С тобой трудно забыть, — ответил он. Мы помолчали еще немного, и я чувствовала, как напряжение, которое было между нас все эти дни, тает, уступая место чему-то новому. Чему-то, что я не могла назвать, но что чувствовала каждой клеткой своего тела. — Пол, — сказала я наконец, — что происходит? На самом деле? Сэм что-то скрывает, я чувствую. Все эти новые обращения… это не случайно. Его тело напряглось. Я почувствовала это через нашу близость, через ту невидимую связь, что уже начала формироваться между нами. — Ты права, — ответил он после долгой паузы. — Не случайно. — Расскажи мне. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была борьба. Желание защитить меня от правды боролось с пониманием, что я имею право знать. — Вольтури, — сказал он наконец. — Они идут сюда. Слово повисло в воздухе, тяжелое, как свинец. Вольтури. Древний вампирский клан, который считал себя законом для всех бессмертных. О них ходили легенды. О их силе, их жестокости, их неумолимости. — Зачем? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается холод, не имеющий отношения к температуре. — Из-за Калленов, — ответил Пол. — Из-за девчонки. Полукровки. Они считают, что её существование нарушает их законы. Я молчала, переваривая информацию. Мир, который казался таким простым всего несколько минут назад, вдруг стал сложным и опасным. — И поэтому столько новичков, — сказала я медленно. — Да, — кивнул Пол. — Мы все готовимся. Потому что если Вольтури решат, что мы — угроза, они не остановятся. Они уничтожат всех. И нас, и Калленов. Всех, кто встанет на их пути. Я смотрела на него и видела в его глазах то, что пытался скрыть. Страх. Не за себя — за меня. За всех нас. Мы посидели еще немного, а потом поднялись и двинулись обратно. Лес встречал нас той же тишиной, но теперь в этой тишине чувствовалось что-то новое. Предчувствие. Ожидание. Когда мы вышли к пляжу, серое небо начало темнеть, обещая скорый вечер. Пол взял меня за руку и задержал на мгновение. — Аяна, — сказал он серьезно. — Что бы ни случилось… я рад, что ты здесь. В стае. В моей жизни. Я сжала его пальцы в ответ. — Я тоже, Пол. Я тоже.

***

Два дня. Два дня, как Пол ушел вглубь территории, сославшись на необходимость развеяться и проверить северные границы. Формально — вполне легитимная причина. Фактически — способ справиться с тем, что происходило между нами после того поцелуя на поляне. Я не винила его. Честно. Если бы я могла сбежать от собственных мыслей так же легко, как он — в лес, я бы, наверное, сделала то же самое. Потому что то, что случилось между нами, не было просто поцелуем. Это было признанием. Признанием того, что связь, которую мы оба чувствовали с первой встречи, — не игра воображения, не временное наваждение, а нечто гораздо более глубокое. И это пугало. Пугало нас обоих. Но если он мог позволить себе роскошь физического побега, я осталась. Осталась среди стаи, среди новых лиц, среди вопросов, на которые у меня не было ответов. И первое, что я поняла в эти два дня: отсутствие Пола создавало вакуум. Не то чтобы я страдала — это было бы слишком громко сказано. Просто его присутствие, его дикий, пылкий темперамент были своего рода маяком в общем потоке сознания стаи. И без него горизонт казался немного более ровным. Спокойным. Пустым. Но я была не из тех, кто тонет в тоске, особенно когда вокруг столько всего нового. В конце концов, я была обращена всего несколько недель, и мир все еще требовал изучения. А новые знакомства, когда ты можешь буквально чувствовать чужие эмоции, становились куда более глубокими, чем раньше. Сегодняшний день был классическим Ла-Пушем: небо цвета мокрого асбеста, моросящий дождь, который не прекращался уже несколько часов, и запах влажной хвои, теперь для меня сладкий, как мед. Мы сидели на поваленном бревне у самой кромки леса, недалеко от пляжа, где прибой настойчиво облизывал гальку. Я, Эмбри и Джаред. Наше трио, как я мысленно его окрестила, было, как минимум, интересным. Эмбри сидел справа от меня, подобрав под себя одну ногу. Его мысли текли медленно и глубоко, как подводное течение, — спокойные, почти медитативные. Под этой гладкой поверхностью я чувствовала привязанность, терпение и ту особую мудрость, которая всегда меня в нем удивляла. Он был нашим голосом разума, тем, кто умел слушать и слышать, не перебивая и не осуждая. Джаред, напротив, был воплощением движения. Он сидеть не мог — постоянно менял позу, постукивал пальцами по бревну, оглядывался по сторонам, будто искал, на что бы обратить свою неуемную энергию. Его мысли искрились, как фейерверк, — быстрые, яркие, немного хаотичные. Он был тем, кто заставлял нас смеяться, кто разряжал обстановку, кто напоминал, что даже в самые темные времена есть место для легкомыслия. — Ты уверена, что с ним все в порядке? — спросил Эмбри, и его голос прозвучал низко, с той особенной интонацией, которая не требовала ответа, но предполагала его. — Пол обычно не отлучается так надолго без предупреждения. Я фыркнула, чувствуя, как теплый воздух вырывается из легких. — Если под в порядке ты подразумеваешь, что он не спалил пол-округи своим темпераментом и не ввязался в драку с медведем, то да, наверное, все в порядке. — Я пожала плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал легко. — Это же Пол. Он просто пошел выплеснуть энергию. Или, возможно, заблудился в дебрях собственной гордости. Кто знает? Джаред рассмеялся — тем заразительным смехом, который невозможно было не подхватить. — О, гордость у него там ого-го, — сказал он, качая головой. — Я бы не стал связываться. — А мне, кажется, придется, — усмехнулась я, толкая его локтем. — Но, знаешь, в этом есть своя прелесть. Какой смысл в волке, если он не способен устроить маленькое землетрясение парой взглядов? Скучно же. Эмбри покачал головой, но на его губах играла легкая улыбка. Он был из тех, кто ценил юмор, пусть иногда и не разделял его полностью. Джаред же был моим идеальным соучастником — он подхватывал любую шутку и возвращал ее с процентами. — Аяна, — сказал он, прищурившись, — ты уникальна. Как тебе удается быть такой спокойной, когда Пол отсутствует, и при этом так точно его описывать? — Спокойной? — я изобразила на лице возмущение, хотя внутри шевельнулось что-то похожее на благодарность за вопрос. — Джаред, друг мой, я просто мастер маскировки. Внутри меня сейчас бушует ураган из беспокойства, гордости и… да, ладно, признаю, драматизма. Просто я слишком хороша, чтобы показывать это всему миру. Я подмигнула, и Джаред снова рассмеялся, его глаза заблестели. Мы встали и продолжили путь по лесной тропе. Земля под ногами была мягкой, покрытой толстым слоем мха и опавших листьев, которые давно превратились в перегной. Мои новые, обостренные чувства улавливали каждый шорох, каждый запах: гнилая древесина, свежий мох, влажная земля, отдаленный запах океана. И, конечно, запахи моих спутников — родные, успокаивающие, сильные. — Кстати, о спокойствии, — продолжила я, перепрыгивая через небольшой ручей, который журчал, словно живой, между замшелыми камнями. — Вы когда-нибудь задумывались, насколько это несправедливо, что мы, оборотни, должны быть такими серьезными? Сэм вечно переживает, Джейкоб вечно страдает… А я просто хочу иногда пошутить про то, как быстро мы обрастаем шерстью. Без последствий для мирового порядка. Эмбри, который помог мне перепрыгнуть через ручей, мягко улыбнулся. Его рука задержалась на моем локте на секунду дольше, чем требовалось, — жест поддержки, а не флирта. — Это не всегда весело, Аяна, — сказал он тихо. — Мы защищаем. Не только территорию, но и друг друга. Это накладывает ответственность. — Я знаю, я знаю, — перебила я, махнув рукой. — Защищаем. Охраняем. Стоим на страже. Все понятно. Но даже спасение мира, как мне кажется, не должно лишать нас чувства юмора. Представь: мы такие серьезные, выходим на линию обороны, а тут Вольтури. И я такая: «Ой, извините, ребята, у меня тут шерсть между зубов застряла, можно я сначала вычищу? А то как-то неэстетично получается». Джаред споткнулся на ровном месте и расхохотался так, что эхо заметалось между деревьями. — Аяна, ты бы так и сделала! Я уверен! — А то! — моя улыбка стала шире. — А потом бы еще спросила, не хотят ли они присоединиться к нам на пляже, пока мы не замерзли. О, постойте, мы же не мерзнем. Значит, не замерзнем. Придется им составлять компанию просто так, из вежливости. Мои слова пронеслись по лесу, и я чувствовала, как внутренний смех парней отзывается во мне через стайную связь. Это было так просто, так естественно — быть с ними, чувствовать эту связь, обмениваться шутками, понятными только нам. Мы вышли на поляну, где деревья расступались, открывая вид на серое, тяжелое небо. Дождь на мгновение прекратился, и влажный воздух висел вокруг, обволакивая нас плотным, почти осязаемым одеялом. — А если серьезно, — сказал Эмбри, и его тон изменился, став более задумчивым, — ты быстро освоилась, Аяна. Быстрее многих новичков. Я посмотрела на него. В его глазах не было праздного любопытства, только искренний интерес. — Может, потому что моя жизнь до обращения была настолько пресной, что я просто сорвалась с цепи? — предположила я, пожимая плечами. — Или потому что я всегда знала, что внутри меня живет зверь, просто он был заперт на очень, очень прочный замок. Социальными нормами, ожиданиями, страхом быть непонятой. А теперь замок сломался, и зверь вышел наружу. И оказалось, что мы неплохо ладим. Эмбри кивнул, обдумывая мои слова. — Это редкое качество, — сказал он после паузы. — Принимать себя нового, не отрицая старого. Многие борются с этим годами. — А ты? — спросила я прямо. — Ты принял? Он отвел взгляд, глядя куда-то в лес. Я чувствовала, как его мысли на мгновение стали тяжелее, уходя в глубину, куда я не могла проникнуть. — Учусь, — ответил он просто. — Каждый день. Джаред, почувствовав смену настроения, ткнул Эмбри в плечо. — Эй, философ, не загружай новенькую. У нее еще будет время для экзистенциальных кризисов. Сейчас ей нужно учиться контролировать превращение, а не копаться в душе. Эмбри усмехнулся, и тень, накрывшая его лицо, исчезла. — Ты прав, — согласился он. — Всему свое время. Мы двинулись дальше, и вскоре вышли к небольшому озеру, спрятанному в глубине леса. Вода в нем была темной, почти черной, отражающей свинцовое небо. Гладкая поверхность казалась зеркалом, в котором мир переворачивался вверх дном. — Красиво, — выдохнула я, останавливаясь у кромки воды. — Одно из моих любимых мест, — сказал Эмбри. — Здесь тихо. Никто не приходит. — Кроме нас, — заметил Джаред. — Кроме тех, кому можно, — поправил Эмбри. Я смотрела на озеро и думала о том, как странно устроен этот новый мир. Неделю назад я была человеком, который боялся темноты. Сегодня я стою в глухом лесу, рядом с двумя существами, способными разорвать меня на части, и чувствую себя в безопасности. Больше, чем в безопасности — дома. — Знаешь, — сказала я, не оборачиваясь, — я благодарна вам. За то, что принимаете. За то, что не смотрите как на обузу. — Ты не обуза, — ответил Джаред серьезно, без обычной игривости. — Ты стая. Это не просто слово. — Он прав, — добавил Эмбри. — Мы теперь связаны. Навсегда. Это не выбирают. Это просто… есть. Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается то особое тепло, которое не имело отношения к физическому жару. — Тогда, может, хватит философии? — я обернулась к ним с улыбкой. — Предлагаю практическое занятие. Кто быстрее оббежит озеро? Проигравший — готовит ужин для всей компании. Джаред загорелся мгновенно. — Ты вызвала огонь на себя, новенькая! Эмбри только покачал головой, но я видела, как в его глазах загорелся азарт. — На счет три, — скомандовала я. — Раз… два… Мы сорвались с места одновременно, и лес наполнился звуками нашего бега, нашего дыхания, нашей жизни. Два дня без Пола пролетали быстрее, чем я ожидала.