A soul for two

Я хочу, чтобы ты был счастлив и свободен, и одновременно мне хочется, чтобы здесь, — она показала рукой на середину груди, — y тебя что-то переворачивалось, когда ты думаешь обо мне.

Франсуаза Саган

«Смятая постель»

Джаред и Эмбри остались где-то позади, их голоса и мысли постепенно затихали в общем потоке стайного сознания. Я шла одна по знакомой тропе, ведущей к южной оконечности пляжа, и впервые за эти дни позволила себе то, от чего так старательно убегала с момента обращения. Одиночество. Не то одиночество, которое пугает. Не то, от которого хочется спрятаться в толпе. А то особое, тихое одиночество, когда остаешься наедине с собой и своими мыслями. Когда не нужно ничего изображать, не нужно поддерживать разговор, не нужно быть сильной или веселой или саркастичной. Можно просто быть. И слушать. Я слушала. Слушала, как ветер играет в кронах деревьев, извлекая из каждой хвоинки свою ноту. Слушала, как далеко внизу океан накатывает на берег, и каждый удар волны отзывался вибрацией в камнях. Слушала биение собственного сердца — сильное, ровное, почти пугающее в своей мощи. И сквозь все эти звуки пробивался другой голос. Тихий. Далекий. Но такой знакомый, что у меня перехватывало дыхание. Мама. Я не позволяла себе думать о ней эти недели. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком много вопросов, на которые не было ответов. Но сейчас, в этом добровольном одиночестве, образы всплывали сами, непрошенные, неконтролируемые. Я видела ее руки. Тонкие пальцы, вечно занятые чем-то — вязанием, готовкой, просто перебиранием четок, которые она купила в какой-то поездке и никогда не использовала по назначению. Я видела ее улыбку — редкую, но такую теплую, когда она смотрела на меня. Я слышала ее голос, которым она звала меня ужинать, — тягучий, певучий, с той особенной интонацией, которая бывает только у матерей. Что она думает сейчас? Где я? Почему не звоню? Почему не приезжаю? Я представляла ее сидящей у окна с чашкой чая, глядящей на дорогу в надежде увидеть знакомую фигуру. Представляла, как она набирает мой номер в сотый раз и сбрасывает, не решаясь нажать вызов. Представляла ее беспокойство, ее страх, ее отчаяние. И ничего не могла с этим поделать. Потому что вернуться нельзя. Не сейчас. Может быть, никогда. Я остановилась у края обрыва, глядя вниз, на бескрайнюю серую гладь океана. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы, заставлял щуриться, но я не чувствовала холода. Только эту странную пустоту внутри. — Прости, мама, — прошептала я в пустоту. — Прости, что не могу объяснить. Прости, что не могу приехать. Прости, что стала той, кем стала. Слова унес ветер, развеял над океаном, растворил в соленых брызгах. Она не услышит. Никогда не услышит. И это было самым страшным. Я не могла рисковать. Мой волк был еще слишком дик, мои эмоции слишком сильны. Один неверный шаг, одна потеря контроля — и я могла причинить ей боль. Не специально. Случайно. Но от этого не легче. Поэтому я останусь здесь. В этом новом мире, среди этих новых существ. Буду учиться контролировать себя, свою силу, свою природу. А она будет ждать. Будет надеяться. Будет верить, что однажды я вернусь. Я не знала, случится ли это когда-нибудь. Мысль была острой, как заноза, и я отогнала ее, переключаясь на другое. На то, что тоже болело, но иначе. Карин. Моя подруга. Мой личный хранитель саркастических реплик. Мое зеркало, в котором отражался весь абсурд мира. Я улыбнулась, вспоминая ее. Короткие рыжие волосы, вечно торчащие в разные стороны. Веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Глаза, в которых всегда плясали чертики. Голос, которым она могла рассказывать часами о чем угодно — от политики до того, какой дурацкий сериал посмотрела на выходных. С ней можно было говорить обо всем. О бойфрендах, если бы они у нас тогда были. О дурацких сериалах. О том, как ужасно я выгляжу после бессонной ночи. О страхах, которые не решалась обсуждать ни с кем другим. С ней можно было просто молчать, и это молчание не было тягостным. — О, Карин, — прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Если бы ты только знала, во что я вляпалась. Я представила ее реакцию. Она бы сначала не поверила. Решила бы, что я разыгрываю ее. А потом, когда правда стала бы неоспоримой, она бы посмотрела на меня тем своим особенным взглядом — смесь удивления и восхищения — и сказала бы что-то вроде: «Ну, Аяна, ты же не могла просто жить обычной жизнью, верно? Обязательно нужно было стать оборотнем и начать бегать по лесу с огромными мужиками?» И мы бы обе расхохотались до слез. Слезы. Я почувствовала, как глаза защипало, и удивилась. Я думала, что новая природа лишила меня этой способности. Оказывается, нет. — Мне тебя не хватает, — сказала я вслух. — Очень. Ветер унес и эти слова. Я стояла на краю обрыва, глядя на океан, и позволяла себе эту роскошь — тосковать. По прошлому. По людям, которых любила. По той жизни, которая закончилась в тот момент, когда первая трансформация разорвала мое тело на части. Но внутри, под этой тоской, росло что-то еще. Понимание. Та жизнь закончилась. Да. Но началась новая. Другая. Страшная и прекрасная одновременно. И в этой новой жизни тоже были те, кто мог понять. Кто мог выслушать. Кто мог просто быть рядом. Я думала о Лии. О том, как мы сидели у ручья, и она говорила о своем одиночестве. О том, как она понимала без слов то, что я пыталась объяснить. О том, как ее присутствие успокаивало моего внутреннего зверя. Я думала об Эмбри. О его тихой мудрости, о том, как он умел слушать. О его глазах, в которых иногда мелькала такая глубокая печаль, что хотелось обнять его и не отпускать. Я думала о Джареде. О его неуемной энергии, о его способности смеяться даже в самые темные моменты. О том, как он заставлял меня забывать о тоске, хотя бы на время. Я думала о Поле. О нем я думала всегда. Даже когда пыталась не думать. Он был где-то там, в лесу, и я чувствовала его присутствие даже на расстоянии. Тот самый маяк, о котором думала раньше. Даже когда он отсутствовал физически, его тепло, его энергия, его сущность оставались со мной. Частью меня. — Я справлюсь, — сказала я себе, вытирая слезы. — Я сильная. Я всегда была сильной. Просто раньше эта сила была спрятана глубоко внутри, а теперь она — часть меня. Каждая клетка. Каждая мышца. Каждый вдох. Я глубоко вздохнула, наполняя легкие влажным, соленым воздухом. Внутренний огонь пульсировал ровно и мощно, напоминая о том, кто я теперь. — Я справлюсь, — повторила я громче. — Ради них. Ради себя. Ради того, чтобы однажды, если судьба даст шанс, вернуться и объяснить. Или не объяснять. Просто быть. Я развернулась и пошла обратно, к лесу, к стае, к новой жизни. Прошлое оставалось позади. Я не забывала его. Я брала его с собой — каждый образ, каждое воспоминание, каждую каплю любви, которую получила от мамы и Карин. Они были частью меня. Так же, как Пол, как Эмбри, как Джаред, как вся стая. Просто теперь эта часть жила в другом месте. Глубже. Тише. Но не менее реально. Лес сомкнулся за моей спиной, скрывая океан, скрывая обрыв, скрывая тот момент слабости, который я позволила себе. Впереди были голоса, мысли, присутствие. Моя новая семья. И я шла к ним. С тоской по прошлому в сердце и с надеждой на будущее. Потому что это единственное, что оставалось делать. Жить. Дальше. Здесь. Сейчас. Я пересекла невидимую линию, даже не заметив этого. Один шаг — и лес изменился. Не сразу, не резко, но достаточно, чтобы мое обостренное волчье чутье забило тревогу. Воздух стал другим — чище, что ли, стерильнее. Запахи, которые на нашей стороне были густыми, живыми, почти осязаемыми, здесь казались приглушенными, словно кто-то накрыл мир тонким прозрачным покрывалом. Я остановилась, прислушиваясь к себе. Страха не было. Только настороженность, смешанная с любопытством. Я знала, куда иду. Знала, кого ищу. И знала, что меня уже обнаружили. Они не могли не обнаружить. Я двигалась по их территории с той же грацией, с какой слон движется по посудной лавке, — по крайней мере, по их меркам. Для человека мой бег был бы невидим, но для существ, способных реагировать быстрее мысли, я была просто громкой, неуклюжей помехой. Пусть. Я не собиралась красться. Я пришла с миром, и они это почувствуют. Если, конечно, их знаменитые способности работают так, как о них говорят. Я двинулась дальше, углубляясь на запретную территорию. Деревья здесь росли иначе — более стройные, более упорядоченные, почти неестественные в своей идеальной симметрии. Казалось, сам лес подчинялся какому-то неведомому порядку, который установили те, кто жил в его глубине. Их дом я представляла по описаниям. Слышала от Джареда, как он восхищался им, от Эмбри — как он сомневался в его необходимости, от Сэма — как он обсуждал стратегические преимущества такого расположения. Но видеть не видела. Впрочем, сегодня я шла не к дому. Я шла к Лие. Или думала, что иду. Он появился бесшумно. Настолько бесшумно, что даже мои новые, сверхъестественные чувства уловили его присутствие только тогда, когда он уже стоял в десяти метрах от меня. Просто возник из тени огромной пихты, будто материализовался из самого воздуха. Я замерла. Первое, что я заметила — глаза. Золотые. Не красные, как у большинства вампиров из легенд, которыми пугают детей у костра. Золотые, теплые, почти человеческие, если бы не этот странный, неземной отблеск, который выдавал их истинную природу. Второе — поза. Он стоял неподвижно, но в этой неподвижности не было напряжения. Скорее, абсолютный, совершенный покой существа, которое полностью контролирует свое тело. Ни одного лишнего движения, ни одной вынужденной траты энергии. Третье — аура. Я не знала, как это назвать иначе. От него исходило странное чувство — спокойствие. Не то спокойствие, которое бывает от усталости или безразличия. А то особое, глубокое спокойствие человека, который прошел через множество битв и научился ценить тишину. — Вы забрели довольно далеко, — произнес он, и его голос заставил меня вздрогнуть. Низкий, мелодичный, с легким, почти неуловимым южным акцентом, который придавал каждому слову особую, почти музыкальную окраску. Голос человека, который умел рассказывать истории. Голос, которому хотелось верить. — Я ищу Лию Клируотер, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я думала, что она здесь. Он чуть склонил голову, и этот жест был удивительно грациозным для такого массивного существа. Вампиры вообще двигались иначе — я замечала это даже в тех редких встречах, что были у стаи с Калленами. Их движения были лишены той естественной неровности, которая свойственна людям и даже нам, волкам. Они текли, как вода. Плавно. Неотвратимо. — Лия сейчас на охоте, — ответил он. — Должна вернуться через час, не больше. Я могу проводить вас к ней. Или вы можете подождать здесь. Я задумалась на секунду. Возвращаться и приходить снова не хотелось. Ждать одной в незнакомом лесу, полном вампиров, — тоже не самая лучшая идея, даже если они настроены мирно. — Я пойду с вами, — решила я. Он кивнул — одно короткое, скупое движение — и развернулся, углубляясь в лес. Я последовала за ним, стараясь держаться на расстоянии, достаточном, чтобы не создавать впечатления угрозы, но достаточном и для того, чтобы чувствовать себя уверенно. — Я Джаспер, — произнес он через минуту, не оборачиваясь. — Джаспер Хейл. — Я знаю, — ответила я. — Аяна. — Я знаю, — эхом отозвался он, и в его голосе послышалась легкая усмешка. Мы шли в тишине, и я впервые за долгое время чувствовала себя… спокойно. Рядом с ним. С вампиром. С существом, которое по всем законам природы должно было быть моим врагом. Это было странно. Неправильно почти. Но отрицать это чувство я не могла. — Вы не боитесь, — заметил он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Нет, — ответила я честно. — А должна? Он остановился и повернулся ко мне. В его золотых глазах отражался серый свет декабрьского дня. — Большинство людей боятся. Большинство волков ненавидит, — сказал он. — Даже те, кто не признается в этом. Ваша природа настроена на нас как на угрозу. Это инстинкт. — Может быть, — я пожала плечами. — Но инстинкты — не единственное, что мной движет. Он смотрел на меня долго, изучающе. Я чувствовала, как его взгляд проникает сквозь мои защитные барьеры, сквозь мою браваду, сквозь все, что я пыталась скрыть. И странное дело — мне не хотелось закрываться. — Вы ищете не просто Лию, — сказал он наконец. — Вы ищете понимание. Это не было вопросом. Это было утверждением, основанным на знании, которое я не могла объяснить. — Откуда ты, точнее вы... — начала я, но он перебил. — Можно на ты, — предложил Джаспер иия кивнула. — Я чувствую эмоции, — ответил он просто. — Всегда. Твои — особенно ярко. Ты не умеешь их прятать, Аяна. Возможно, не хочешь. Я замерла, пораженная его прямотой. Никто из стаи не говорил со мной так. Никто не смотрел так глубоко. — И что ты чувствуешь? — спросила я, решаясь на откровенность. Он склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Растерянность. Силу, с которой ты еще не научилась жить. Тоску по тому, что потеряно. И… — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Любопытство. Ко мне. Я невольно улыбнулась. — Ты прав, — признала я. — По всем пунктам. Он кивнул, принимая это, и мы двинулись дальше. — Это пройдет, — сказал он через некоторое время. — Растерянность. Чувство потери. Ты научишься жить с этим. Все проходят через это. — Ты тоже? — спросила я, и вопрос прозвучал смелее, чем я ожидала. Он замолчал на мгновение, и я почувствовала, как его аура изменилась. Стала тяжелее. Темнее. Но не враждебно — скорее, погруженной в воспоминания. — Я был человеком, — ответил он тихо. — Давно. В другой жизни. В другой стране. Я помню, каково это — терять себя. — И что помогло? Он посмотрел на меня, и в его золотых глазах я увидела отражение той боли, которую сама носила в себе. — Любовь, — ответил он просто. — Семья. Понимание того, что ты не один. Мы вышли на небольшую поляну, где сквозь кроны деревьев пробивалось больше света. В центре поляны лежал огромный валун, покрытый мхом, а у его подножия журчал ручей, пробивающийся сквозь камни. — Присядем? — предложил Джаспер, указывая на валун. — У нас еще есть время. Я кивнула и села, чувствуя прохладную поверхность камня даже сквозь одежду. Он сел рядом — достаточно далеко, чтобы не создавать давления, достаточно близко, чтобы разговор оставался доверительным. — Почему вы помогаете нам? — спросила я, глядя на ручей. — Вы же знаете, что Вольтури идут. Знаете, что может начаться война. И все равно остаетесь здесь, готовыми сражаться на нашей стороне. — На вашей стороне, — протянул он. — Мы на одной стороне, Аяна. — Это не ответ. Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Ты права. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я остаюсь, потому что нашел здесь то, чего у меня никогда не было. Семью. Не по крови — по выбору. Элис… — при этом имени его голос стал мягче, теплее, — Элис показала мне, что можно быть другим. Что прошлое не определяет будущее. — И ты веришь в это? — спросила я. — Что можно изменить то, кем ты стал? — Я верю в это, потому что живу этим, — ответил он. — Каждый день. Я смотрела на него и видела не вампира, не хищника, не врага. Я видела существо, которое прошло через ад и нашло способ остаться человеком. В каком-то смысле он был ближе ко мне, чем многие волки, которые родились в этой жизни и не знали другой. — Ты поможешь мне? — спросила я неожиданно для самой себя. — Научиться контролировать… это? — я прикоснулась к груди, туда, где горел внутренний огонь. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Я не знаю, смогу ли научить волка чему-то, — ответил он честно. — Мы слишком разные. Но я могу быть рядом. Могу слушать. Могу говорить то, что вижу. — Этого достаточно, — сказала я. И поняла, что это правда. Мы сидели в тишине еще несколько минут, и в этой тишине не было неловкости. Только покой. Тот самый, который я искала все эти недели и не могла найти. — Джаспер, — сказала я наконец. — Да? — Спасибо. За то, что не презираешь. За то, что говоришь правду. За то, что просто… есть. Он улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка изменила его лицо, сделав почти человеческим. — Тебе спасибо, Аяна. За то, что пришла. За то, что доверилась. Это редкость в нашем мире. Мы поднялись одновременно, без слов, и двинулись дальше, к тому месту, где должна была быть Лия. Лес вокруг нас дышал спокойно, и я чувствовала, как внутри меня утихает та буря, что терзала все эти дни. Мы нашли Лию в устье небольшого ручья, который петлял между камнями, прежде чем исчезнуть в зарослях папоротника. Она стояла на противоположном берегу, и даже со спины в ее позе читалось то особенное напряжение, которое я уже научилась распознавать в членах стаи. Одиночество. Не физическое — ее окружали леса, полные жизни. Внутреннее. То, которое не исчезает, даже когда ты в центре толпы. Джаспер остановился у кромки воды, не делая попытки пересечь ручей. — Я оставлю вас, — сказал он тихо. — Если понадоблюсь, я буду неподалеку. Я кивнула, чувствуя благодарность за его тактичность. Он исчез так же бесшумно, как появился час назад, растворившись в тени деревьев, словно его никогда и не было. Я перешла ручей вброд. Вода была ледяной, но я не чувствовала холода — только приятное давление на лодыжки, напоминание о том, что мир все еще существует за пределами моих новых ощущений. Лия не обернулась, но я знала, что она чувствует мое присутствие. Стайная связь работала независимо от расстояния, и сейчас я ощущала ее мысли — тяжелые, медленные, как подводное течение. — Ты пришла, — сказала она, когда я остановилась в паре шагов от нее. Голос был низким, с хрипотцой, которая появлялась у нее, когда она слишком долго молчала. В нем не было вопроса — только констатация факта. — Пришла, — подтвердила я. Она повернулась. Я впервые видела ее так близко. Обычно Лия держалась на расстоянии, даже от своих. Ее лицо было красивым той особенной, суровой красотой, которая не нуждается в подтверждении. Высокие скулы, темные глаза, в которых горел огонь, не имеющий отношения к физическому жару. Волосы, собранные в небрежный узел, из которого выбивались пряди, обрамляющие лицо. Но главное было в глазах. В них читалась усталость. Та глубокая, выматывающая усталость человека, который слишком долго нес свой груз в одиночку. — Зачем? — спросила она прямо. Вопрос прозвучал резко, но я не обиделась. Я понимала. Лия не привыкла к тому, что кто-то ищет ее общества просто так. В ее мире каждое приближение имело причину, каждое слово — подтекст. — Затем, что мне нужно было поговорить с кем-то, кто поймет, — ответила я так же прямо. — С кем-то, кто не скажет «все будет хорошо» только потому, что так положено. Она усмехнулась — горько, без тени веселья. — И ты решила, что я — тот самый человек? — Я решила, что ты — та самая волчица, — поправила я. — Которая знает, каково это — быть единственной женщиной среди мужчин, которые думают, что понимают, но на самом деле не имеют ни малейшего представления о тех проблемах, с которыми мы сталкиваемся. Лия замолчала, глядя на меня долгим, изучающим взглядом. Я чувствовала, как ее мысли мечутся, пытаясь найти подвох, скрытый смысл, причину для недоверия. — Садись, — сказала она наконец, указывая на большой плоский камень у самой воды. — Раз уж пришла. Я села. Она опустилась рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать ее тепло, достаточно далеко, чтобы сохранять дистанцию. Ручей журчал у наших ног, разбиваясь о камни, и этот звук заполнял тишину, делая ее почти уютной. — О чем ты хочешь говорить? — спросила Лия, глядя на воду. — Не знаю, — честно ответила я. — Просто… говорить. О том, что это такое — быть нами. — Быть нами? — переспросила она, и в ее голосе послышалась ирония. — Ты имеешь в виду — быть волками? — Я имею в виду — быть женщинами, которые стали волками, — уточнила я. — Это не одно и то же. По крайней мере, для меня. Лия повернулась и посмотрела на меня с новым интересом. — Объясни. Я задумалась, собирая мысли в слова. Это было труднее, чем я ожидала. Слишком много всего накопилось за эти недели. — Когда я была человеком, я знала, кто я. У меня были подруги, были мечты, были страхи. Я знала, как себя вести, что говорить, чего ждать от жизни. А теперь… — я запнулась, подбирая формулировку. — Теперь я чувствую себя чужой. В собственном теле. В собственном мире. Я смотрю на парней — на Джареда, на Эмбри, даже на Пола — и вижу, что они приняли это легко. Как будто всегда были волками. А я… — А ты нет, — закончила Лия за меня. — Да, — выдохнула я. — Я нет. Она кивнула, и в этом кивке было понимание. Настоящее, не показное. — Я помню, — сказала она тихо. — Первые месяцы после обращения были самыми тяжелыми. Не физически — с этим мы справляемся. А морально. Каждую ночь я ложилась спать и думала: «Кто я теперь? Где та Лия, которая мечтала о простой жизни?» — И что ты нашла? Она горько усмехнулась. — Ничего. Я просто перестала искать. Мы замолчали. Ручей журчал, ветер шелестел в кронах, где-то далеко крикнула птица. Обычные звуки леса, которые теперь звучали для меня целой симфонией. — Знаешь, что самое трудное? — спросила Лия после долгой паузы. — Что? — Они думают, что понимают. — Она кивнула в сторону, где остались наши. — Сэм, Джейкоб, все остальные. Они думают, что если мы стая, если мы связаны, то они знают все, что происходит у меня в голове. Но они не знают. Они не могут знать. — Потому что они мужчины? — предположила я. — Потому что они никогда не были на нашем месте, — ответила Лия. — Они не знают, каково это — терять себя. Не просто тело — себя. Свою идентичность. Свою женскую суть. Я смотрела на нее и видела в ее глазах отражение собственных страхов. — Ты говоришь о том, что мы перестаем быть женщинами? — спросила я осторожно. — Нет, — покачала она головой. — Мы не перестаем. Но мы становимся другими. И никто не говорит нам, как с этим жить. Никто не предупреждает, что однажды ты проснешься и поймешь, что твои старые мечты больше не имеют смысла. Что ты хочешь другого, но не знаешь, чего именно. Ее голос дрогнул — чуть-чуть, настолько, что обычный человек никогда бы не заметил. Но я замечала все. — Ты скучаешь по чему-то конкретному? — спросила я. Лия задумалась. Ее взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь деревья, сквозь время. — По возможности быть слабой, — ответила она наконец. — По праву иногда не справляться. По тому, чтобы кто-то обнял тебя и сказал, что все будет хорошо, и ты могла бы в это поверить. Я почувствовала, как комок подступает к горлу. — Да, — выдохнула я. — Именно это. Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как между нами возникает та особая связь, которая не нуждается в словах. Понимание. Принятие. Общность. — А ты? — спросила Лия, поворачиваясь ко мне. — По чему скучаешь ты? Я думала недолго. Ответ был готов задолго до этого разговора. — По маме, — сказала я просто. — По подруге. По возможности позвонить им и рассказать о своем дне. Обычном, скучном, человеческом дне. По тому, чтобы они знали, что я жива, что со мной все в порядке. А я не могу им этого дать. — Почему? — Потому что боюсь, — призналась я. — Боюсь, что не смогу контролировать себя. Что причиню им боль. Что они увидят во мне монстра. Лия смотрела на меня долго, и в ее взгляде не было жалости. Только понимание. — Ты не монстр, — сказала она твердо. — Никогда не была и не будешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что монстры не переживают о том, монстры ли они, — ответила она. — Потому что ты здесь, ищешь понимания, а не силы. Потому что ты боишься причинить боль тем, кого любишь. Это не монстры. Это люди. Просто люди с необычными способностями. Я почувствовала, как слезы защипали глаза, и не стала их сдерживать. Лия видела. Лия понимала. С ней можно было не притворяться. — Спасибо, — прошептала я. Она кивнула, принимая благодарность. — А знаешь, что еще я поняла за эти годы? — спросила она после паузы. — Что? — Что наша женская суть не исчезает. Она просто трансформируется. Мы не перестаем быть теми, кем были. Мы просто становимся больше. Сильнее. Глубже. Просто нужно время, чтобы привыкнуть к этой новой себе. — У тебя получилось? Лия усмехнулась — на этот раз мягче, почти тепло. — Не знаю. Спроси меня через пару десятилетий. Я улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было больше облегчения, чем за все последние дни. — Лия, — сказала я, — можно задать личный вопрос? — Валяй. — Ты была влюблена? По-настоящему? Она замерла. Ее лицо на мгновение стало непроницаемым, но я чувствовала, как внутри нее пронеслась буря эмоций. — Была, — ответила она тихо. — В Сэма. До того, как он запечатлелся с Эмили. Я молчала, давая ей пространство. Знала, какую боль причиняет это воспоминание. Все в стае знали. — Это было самое прекрасное и самое страшное время в моей жизни, — продолжила Лия, и ее голос звучал ровно, но под этой ровностью чувствовалась глубина, которую невозможно измерить. — Я думала, что мы будем вместе всегда. Что я нашла того, с кем разделю все. А потом… — Потом природа сделала свой выбор, — закончила я. — Да. И я осталась одна. Не потому что он перестал меня любить — он никогда не любил меня так, как нужно. А потому что я перестала быть для него важной. Я взяла ее ладонь в свою. Лия вздрогнула, отдергивая руку. Я молча убрала свою, повинуясь ее действиям, когда-нибудь Лиа позволит помочь ей. — Ты не одна, — сказала я твердо. — Слышишь? Ты не одна. Она посмотрела на меня, и в ее глазах блеснуло что-то, похожее на слезы. Но Лия не плакала. Лия не умела плакать. — Знаю, — ответила она. — Теперь знаю. Мы сидели у ручья, две волчицы, две женщины, две души, нашедшие друг друга в этом безумном мире. И в этой тишине было больше смысла, чем во всех словах, что мы произнесли. Где-то в лесу крикнула птица. Ветер принес запах дождя. День клонился к вечеру. — Нам пора, — сказала Лия, поднимаясь. Я встала следом. — Спасибо, Лия. За этот разговор. За то, что была честна. — Спасибо, что пришла, — ответила она. — Что не побоялась. — Я не боюсь тебя, — сказала я просто. Она улыбнулась — впервые за все время. Улыбка изменила ее лицо, сделав почти юным. — Я знаю. И это… приятно. Мы двинулись обратно, к границе, к нашим. Лес встречал нас тишиной и покоем. Внутри меня росло новое чувство — принадлежности. Не к стае даже — к кому-то, кто понимает. Лес встретил меня знакомыми запахами. Я пересекла границу, даже не заметив этого — настолько погружена была в мысли о прошедшем дне. Разговор с Лией, странное спокойствие Джаспера, чувство общности, которое я не испытывала с момента обращения. Все это смешалось в моей голове в причудливый коктейль из эмоций, которые я еще не успела разобрать. Было поздно. Солнце давно село, и декабрьская тьма окутала лес плотным, почти осязаемым покрывалом. Но для моих новых глаз это не имело значения — я видела каждый лист, каждую ветку, каждую тень так же ясно, как при свете дня. Я шла по знакомой тропе, ведущей к резервации, и постепенно, сквозь туман собственных мыслей, начала чувствовать его. Пол. Его присутствие в стайном канале всегда было ярким, почти обжигающим. Но сейчас оно было другим. Тяжелым. Темным. Наполненным такой мощной, сдерживаемой яростью, что у меня перехватило дыхание. Он был зол. Не просто раздражен или расстроен — зол. Так, как умел только он. Полным, всепоглощающим гневом, который грозил выплеснуться наружу в любую секунду. Я остановилась, прислушиваясь к себе. Страха не было. Только усталость и странное, почти безразличное принятие того, что сейчас произойдет. Я знала, за что он зол. Знала и была готова к этому разговору. Я вышла на небольшую поляну недалеко от окраины резервации. И там, у старого дуба, стоял он. Его фигура выделялась даже в темноте — мощная, напряженная, готовая к прыжку. Руки сжаты в кулаки, плечи вздернуты, дыхание тяжелое и прерывистое. Он смотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь, который я так хорошо знала. — Где ты была? — спросил он. Голос был низким, хриплым, с той особенной интонацией, которая появлялась у него, когда он изо всех сил пытался контролировать себя. И не мог. Я остановилась в нескольких метрах от него, давая нам обоим пространство. — Ты знаешь где, — ответила я спокойно. — Ты всегда знаешь. Стайная связь работает в обе стороны. — Я хочу услышать это от тебя, — его голос стал громче, в нем появились рычащие нотки. — Где. Ты. Была? — На территории Калленов, — сказала я, не отводя взгляда. — Разговаривала с Лией. Он замер на мгновение, переваривая информацию. А потом взорвался. — Ты с ума сошла?! — рявкнул он, делая шаг ко мне. — Ты понимаешь, что могло случиться?! Что, если бы они решили, что ты нарушила границу с враждебными намерениями?! Что, если бы они напали?! Я бы не успел! Я бы… Он замолчал, сжимая челюсти так сильно, что я услышала скрежет зубов. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня поднимается ответная волна. Не ярость — усталость. Усталость от того, что меня постоянно пытаются контролировать. Усталость от того, что мои решения оспариваются. Усталость от того, что меня считают слабой. — Я не просила тебя защищать меня, Пол, — сказала я тихо, но твердо. — Я не просила тебя следить за мной. Я не твоя собственность. — Я знаю, что ты не собственность! — его голос сорвался почти на крик. — Но я не могу просто стоять и смотреть, как ты подвергаешь себя опасности! Ты понимаешь это? Не могу! — А я не могу сидеть взаперти и ждать, пока ты соизволишь вернуться! — выкрикнула я в ответ, и мой собственный гнев наконец прорвался наружу. — Два дня, Пол! Два дня ты отсутствовал! Ни слова, ни мысли, ни проклятого объяснения! Ты просто исчез! А я должна была сидеть и гадать, жив ты или нет? Он замер, пораженный моей вспышкой. — Я… — начал он, но я не дала ему договорить. — Что ты? Ты думал только о себе? О том, как тебе тяжело справляться с эмоциями? А обо мне ты подумал? О том, что я чувствую, когда ты исчезаешь без следа? — Я не исчезал без следа, — возразил он, но в его голосе появились нотки неуверенности. — Я сказал Сэму… — Сэму! — я горько усмехнулась. — Ты сказал Сэму! А мне? Мне ты сказал хоть слово? Хотя бы небольшую записку? Хотя бы намек на то, что с тобой все в порядке? Он молчал, и в этом молчании было признание вины. — Знаешь, каково это? — продолжила я, и теперь мой голос дрожал — не от страха, от той боли, которую я носила в себе все эти дни. — Чувствовать, как человек, который тебе дорог, просто исчезает? Не знать, жив он или мертв, в безопасности или в беде? Думать о нем каждую секунду и не иметь возможности ничего сделать? — Аяна… — он шагнул ко мне, протягивая руку. — Нет, — я отступила. — Ты хотел разговора? Давай поговорим. Почему ты ушел? Почему не сказал мне? Он опустил руку и отвел взгляд. Впервые за все время, что я его знала, Пол выглядел… растерянным. — Я испугался, — сказал он тихо. Так тихо, что я едва расслышала. — Чего? — Этого, — он обвел рукой пространство между нами. — Нас. Того, что я чувствую. Это слишком сильно, Аяна. Слишком… много. Я не знал, как с этим справиться. Не знал, как быть рядом с тобой и не сойти с ума. Я смотрела на него и видела не того уверенного, дерзкого Пола, которого знала. Я видела человека. Уязвимого. Испуганного. Такого же потерянного, как и я сама. — Ты думаешь, мне легко? — спросила я, и мой голос стал мягче. — Ты думаешь, я знаю, как со всем этим справляться? Я такая же новая во всем этом, как и ты. Я тоже боюсь. Тоже не знаю, что делать. Тоже теряюсь. Он поднял глаза, и в них было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Тогда почему ты не убегаешь? — спросил он. — Почему не прячешься? — Потому что это не выход, — ответила я просто. — Потому что если я начну убегать от всего, что меня пугает, я никогда не перестану бежать. Потому что ты… ты стоишь того, чтобы остаться и разобраться. Он смотрел на меня долго, изучающе. Я чувствовала, как его ярость постепенно утихает, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что я не решалась назвать. — Я не хотел, чтобы ты видела меня таким, — сказал он наконец. — Слабым. Неуверенным. Я хотел быть для тебя сильным. — Ты сильный, Пол, — ответила я. — Но сила не в том, чтобы никогда не бояться. Сила в том, чтобы бояться и все равно идти вперед. Он шагнул ко мне снова, и на этот раз я не отступила. Он остановился в шаге, глядя на меня сверху вниз. — Прости меня, — сказал он тихо. — За то, что ушел. За то, что не сказал. За то, что заставил тебя переживать. — Прощаю, — ответила я. — Но если ты еще раз так сделаешь, я найду тебя в любом лесу и притащу обратно за шкирку. Понял? Он усмехнулся — слабо, но это была улыбка. — Понял. Мы стояли в тишине, глядя друг на друга. Расстояние между нами сокращалось само собой, без слов, без решений. Просто потому что так должно было быть. — Аяна, — прошептал он, беря мое лицо в ладони. — Я… — Знаю, — перебила я. — Я тоже. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Нежно, почти благоговейно. Совсем не так, как в прошлый раз. В этом поцелуе не было ярости — только обещание. Только надежда. Я ответила, чувствуя, как внутри меня тает последний лед. Мы стояли посреди темного леса, прижавшись друг к другу, и мир вокруг перестал существовать. Не было Вольтури, не было войны, не было страха. Были только мы. Только этот момент. Только эта тишина, наполненная биением двух сердец. — Больше никогда, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Обещаю. — Посмотрим, — ответила я с легкой улыбкой. — Ты у нас любишь эффектные жесты. Он усмехнулся, прижимая меня к себе. — С тобой невозможно быть предсказуемым. — Я знаю, — я уткнулась носом в его грудь, вдыхая родной запах. — Это одна из моих лучших черт. Мы стояли в темноте, разделенные всего несколькими дюймами воздуха, и этот воздух был наэлектризован до предела. Я чувствовала каждую клетку его тела, каждую вибрацию его мышц, каждый удар его сердца — они отдавались во мне, резонировали с моим собственным ритмом, создавая пугающую, невероятную гармонию. Пол смотрел на меня, и в его глазах больше не было ярости. Только что-то первобытное. Древнее. То, что было сильнее любых слов, любых обещаний, любых клять. — Аяна, — неожиданно выдохнул он. Это было не имя. Это было заклинание. Молитва. Признание. Я не ответила. Не могла. Все слова застряли где-то в горле, вытесненные тем, что происходило между нами на уровне, недоступном человеческому пониманию. Связь. Я чувствовала ее каждой клеткой своего тела. Тонкую, невидимую нить, которая тянулась от меня к нему, пульсировала, дышала, жила. Она была здесь всегда — с того самого момента, как мы встретились впервые. Просто я не позволяла себе признать это. Боялась. Сопротивлялась. Убегала. Больше не могла. — Я пытался, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Я пытался держаться подальше. Думал, если уйду, если дам себе время, это станет легче. — Стало? — спросила я, и мой голос дрожал. — Нет, — он покачал головой. — Стало хуже. Каждый день без тебя был хуже предыдущего. Я не мог дышать. Не мог думать. Не мог ничего, кроме как представлять твое лицо. Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была горячей, колючей от щетины, и под моими пальцами я чувствовала, как бьется пульс — быстро, сильно, неровно. — Почему ты не сказал? — спросила я. — Почему не вернулся раньше? — Боялся, — признался он. — Боялся, что если скажу, если признаюсь в том, что чувствую, — это станет реальностью. А реальность пугала меня больше, чем любые фантазии. — Чего ты боялся? Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Когда открыл их снова, в них была такая обнаженная уязвимость, что я едва выдержала этот взгляд. — Что это не взаимно, — сказал он тихо. — Что я люблю тебя сильнее, чем ты меня. Что моя любовь — проклятие, а твоя — просто симпатия. — Любовь? — переспросила я, и слово прозвучало странно, почти чуждо. — Да, — он не отвел взгляда. — Люблю. С первой минуты, как увидел. Люблю так, что это разрывает меня на части. Люблю так, что я готов умереть за тебя, убить за тебя, сойти с ума за тебя. Люблю так, что без тебя я просто пустота. Слезы выступили у меня на глазах. Я не сдерживала их. Не могла. — Ты глупый, Пол, — прошептала я. — Очень, очень глупый. — Знаю. — Как ты мог не видеть? Как ты мог не чувствовать? Это же… это всегда было здесь. Я взяла его руку и прижала к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? Это для тебя. Только для тебя. С первого дня. С первой секунды. Его глаза расширились. В них мелькнуло что-то — неверие, надежда, страх. — Аяна… — Я люблю тебя, Пол, — сказала я, и слова прозвучали просто, естественно, как дыхание. — Я люблю тебя так, что это пугает меня до смерти. Я люблю тебя так, что готова принять любую опасность, лишь бы быть рядом. Я люблю тебя так, что эти два дня без тебя были адом. Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза наполняются тем же светом, что горел во мне. — Ты серьезно? — спросил он, и в его голосе была такая детская, трогательная надежда, что я невольно улыбнулась. — Серьезнее не бывает. И тогда он поцеловал меня вновь. Глубоко. Первобытное. В этом поцелуе была вся его боль, вся его тоска, все его отчаяние за эти два дня. И одновременно — облегчение. Радость. Безумная, неконтролируемая радость. Я ответила с той же страстью. Мои руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы. Я прижималась к нему, чувствуя, как его руки сжимают мою талию, притягивают ближе, еще ближе, стирая последние миллиметры между нами. В этом поцелуе была жажда. Голод. Потребность, которая копилась неделями и наконец нашла выход. Мир вокруг исчез. Не стало леса, не стало ночи, не стало ничего. Остались только мы. Только его губы на моих, только его руки на моем теле, только его сердце, бьющееся в унисон с моим. Он прижался лбом к моему лбу, и мы стояли так, деля одно дыхание на двоих. — Прости меня, — прошептал он. — За все. За то, что ушел. За то, что заставил тебя страдать. За то, что был глупцом. — Ты не глупец, — ответила я. — Ты просто боялся. Как и я. — Больше не буду, — пообещал он. — Никогда. — Посмотрим, — усмехнулась я. Он поцеловал меня снова — медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение. Теперь в этом поцелуе была не только страсть, но и нежность. Обещание. Клятва. Когда мы оторвались друг от друга, луна уже поднялась высоко, заливая лес серебристым светом. Где-то вдалеке завыл волк, и этот вой подхватили другие — стая чувствовала наше соединение, радовалась вместе с нами. — Нас ждут, — сказала я, кивая в сторону резервации. — Подождут, — ответил он, прижимая меня к себе. — Пол… — Я знаю. — Он вздохнул и отпустил меня, но взял за руку. — Пойдем вместе. Мы двинулись по тропе, рука в руке. Лес шептал нам свои тайны, ветер пел свои песни, а внутри нас горел огонь, который не могла погасить никакая буря. — Аяна, — сказал он, когда мы почти вышли к окраине. — Ммм? — Спасибо, что дождалась. Я остановилась и посмотрела на него. На этого огромного, сильного, дикого человека, который сейчас смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. — Спасибо, что вернулся, — ответила я. Он улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, которую я так любила. — Я всегда буду возвращаться, — пообещал он. — Всегда. Я верила ему. Потому что теперь мы были связаны не просто обещаниями, не просто чувствами. Мы были связаны самой природой, самой судьбой, самим миром. Импринтинг. Это слово больше не пугало меня. Теперь оно звучало как обещание вечности.