The lull

Жизнь, девочка, у человека такая, каков он сам. Если жестокий человек — она жестокая. Если боязливый — она страшная. Если кислый — она печальная. А я человек весёлый, жизнь у меня весёлая...

Борис Акунин

«Особые поручения»

Автобус тронулся, и я уткнулась лбом в холодное стекло, наблюдая, как резервация медленно отступает за спиной. Хотя наблюдать — громко сказано: сквозь грязную, в дорожных разводах оптику я различала лишь отдельные контуры домов, редеющие поля и тёмный лес. Кстати, грязным было не только окно — весь автобус казался выжатым и уставшим; это я заметила ещё на остановке. Зрелище было не из приятных, если честно. Другие, как я узнала позже, в резервацию почти не заходили. Раньше я не придавала этому значения: я редко выбиралась в Форкс, а уж тем более в Сиэтл, и когда это случалось, то только с мамой и на машине. Внутри автобус оказался довольно чистым, хоть и маленьким — всего на тринадцать мест. Этого было более чем достаточно: он почти пуст. Лишь две женщины, лет под шестьдесят, сидели у передних дверей; их лица были выдуты тягой тоски и привычки, а одежда — с оттенком резервационных невзгод. Судя по всему, они были коренными жительницами этих мест. Не обращая на них внимания, мы с ребятами прошли в самый конец и уселись на трёх соединённых креслах. В целом было удобно, но душновато — дыхание автобуса было влажным и чуть затхлым, запах старого текстиля и дизеля струился по салону. Окошко хорошо бы открыть, впустить ветер и запах хвои, но я сомневалась, что пассажирки спереди это оценят. Мы ведь могли в самый сильный мороз бегать по лесу босиком в одних лишь шортах — безрассудность и привычка к холоду, — а обычные люди на это смотрят иначе. Повернув голову, я увидела, как женщины с осуждением качают головами и ворчат себе под нос, чем-то явно не довольные. Я нахмурилась, не понимая, в чём дело. Но оглядев ребят, ответ пришёл сам собой: мы все были в обычных чёрных джинсах, футболках и кедах; парни накинули рубашки, у меня — косуха. Мда… холодновато для декабря в резервации Форкса. Надо было хоть для вида одеться потеплее — но тогда мы бы зажарились. Я снова отвернулась к окну. Ветер играл с ветвями деревьев, облака плыли навстречу, раскинув белые паруса по серому небу. Внутри меня роились чувства — лёгкое беспокойство, радость и что-то вроде забытой свободы, тихая нота праздника в груди. Как же давно я никуда не выбиралась. А если и удавалось выйти за пределы дома Сэма, то либо с охраной в виде ребят, либо на патруль — никаких таких обычных, простых поездок, только долг и ответственность. — Ну что, наконец-то вырвались, — голос Джареда прервал тишину. Он распластался в кресле у противоположного окна, а Эмбри уселся между нами, широко улыбаясь. Я повернула голову к нему и улыбнулась в ответ. Джаред — настоящий сорвиголова, шутник и немножко озорник. Он всегда умел разбавить даже самые скучные моменты своей заразительной энергией. Но иногда мне хотелось стукнуть его по голове, особенно, когда его шутки заходили дальше, чем нужно. Он никого не хочет обидеть, но тормозов у этого парня нет. Жар, исходящий от Эмбри и Джареда был почти осязаемым. В тесном пространстве автобуса их кожа казалась раскаленными углями, и я чувствовала, как этот привычный, родной зной просачивается сквозь мою кожаную куртку. В любой другой ситуации это тепло принесло бы мне покой, но сейчас, под пристальными взглядами старушек, оно лишь напоминало о том, кем мы стали. О том, что под нашей кожей бьется пульс чего-то дикого и нечеловеческого. Эмбри беспокойно заерзал, его колено задело моё. Он бросил быстрый взгляд на женщин в начале салона и криво усмехнулся — той самой мальчишеской улыбкой, которая раньше казалась такой беззаботной. Теперь же в уголках его губ затаилась тень, которую не мог смыть никакой смех. — Кажется, мы официально стали главными нарушителями спокойствия в Ла-Пуш, — прошептал он, и его голос, низкий и чуть вибрирующий, отозвался дрожью у меня в груди. — Если они будут смотреть на нас еще пять минут, у них в глазах дырки прогорят. — Оставь их, Эмбри, — не оборачиваясь, отозвался Джаред. Его голос звучал глухо. Он смотрел прямо перед собой, но я видела, как напряжены его плечи. Джаред страдал сильнее всех нас. Его тянуло назад, в резервацию, к Ким. Узы запечатления были подобны стальному тросу, который натягивался всё туже с каждой милей, отнимаемым у его половины. Я видела это страдание в его глазах каждый раз, когда Сэм отправлял нас на патруль или по делам стаи. Но сегодня мы сами решили вырваться на волю. Жаль только, что Кимберли взять с собой не получилось — она была на учёбе. Эмбри же мучился иначе. Он уже привык к тому, что его наречённая, с которой меня так и не познакомили, постоянно где‑то вдали. Девушка по имени Каденс — это всё, что я о ней знала — жила в Форксе и почему‑то практически не приезжала в резервацию; если и появлялась, то очень редко. Поэтому Эмбри при любой возможности мчался к ней, как насекомое к свету. Кажется, их это устраивало. Сейчас, по слухам, Каденс гостит у матери в Аризоне. Что касается меня и Пола, то недавно я смирилась с мыслью, что мы будем вместе до конца дней. Так повелела матушка‑Природа. Уж не знаю, люблю ли я его — честно говоря, сама ещё не уверена — но одно могу сказать точно: я хочу, чтобы он был рядом. Всегда. Днём и ночью. Чтобы мы дышали одним воздухом, ели одну еду и видели одинаковые сны. Кажется это зависимость. Я вздохнула, и моё дыхание оставило мутное пятно на стекле; за ним расползся призрачный узор, как будто сама зима решила нарисовать на прохладном стекле карту моих чувств. Я звучу как влюблённая идиотка из второсортного романтического фильма. Никогда не мечтала об этом — ни о любви, ни о принце на белом коне или скорее на сером псе. Это были мечты Карин, моей подруги, с которой я, кажется, не виделась целую вечность. Она всегда рисовала розовые картинки в своей голове и любила делиться ими со мной. И как ни странно, эти картинки вдруг выпали именно мне. Не подумайте, я не жалуюсь. Просто есть ощущение, что это всё — не моё. Будто я украла чью‑то чужую счастливую жизнь. Мне казалось, что я не заслуживаю такого счастья, как Пол. Но у судьбы на этот счёт, похоже, были свои планы. Но меня тревожили и другие мысли. Три недели. Всего двадцать один день тишины, прежде чем мир, который мы знали, разлетится вдребезги. Мысль о Вольтури была похожа на ледяную иглу, вонзенную в мозг. Кровожадные итальянские монархи, легенды, которыми Каллены пугали нас на советах у костра. Они шли сюда, чтобы уничтожить всё: и хладных, и нас, если мы встанем на пути. — О чем ты думаешь? — тихо спросил Эмбри. Его рука на мгновение накрыла мою ладонь. Его пальцы были горячими, как кипяток. — О том, что это несправедливо, — честно ответила я, поворачиваясь к нему. — Мы просто дети, Эмбри. Мы должны были сейчас обсуждать выпускной или планы на колледж, а не то, как лучше перегрызть глотку древним вампирам в плащах. Джаред наконец повернул голову в нашу сторону, и его темные глаза смягчились. — Мы — защитники, Аяна. Это в нашей крови. Мы не выбирали это, но мы рождены для этого. — Я знаю, — я горько усмехнулась. — Но иногда мне хочется просто побыть обычным человеком. Хотя бы на те несколько часов, что мы проведем в Сиэтле. Без патрулей. Без мыслей о смерти. Без вечного ожидания катастрофы. Автобус тряхнуло на выбоине, и мы все синхронно качнулись. Наши рефлексы были слишком быстрыми, отточенными. Мы были сжатыми пружинами, готовыми выстрелить в любую секунду. Даже здесь, в провонявшем старой обивкой и бензином автобусе, мы не могли отключить инстинкты. За окном лес становился гуще, темная зелень елей сливалась в сплошную стену. Сумерки — извечное состояние штата Вашингтон — начали сгущаться, наполняя мир фиолетовыми тенями. — Мы вернемся, — вдруг твердо сказал Эмбри, сжимая мою руку сильнее. — Слышишь? Мы все вернемся. Сэм не допустит другого исхода. И Каллены… они на нашей стороне. Я хотела верить ему. Хотела верить, что этот жар в моей груди никогда не погаснет. Но где-то в глубине души, там, где жил волк, шевелился первобытный страх. Лес за окном казался бесконечным кладбищем, а серые тучи — саваном, который медленно опускался на город. Я снова прижалась лбом к стеклу. Холод снаружи, жар внутри. Вечное противоречие нашей жизни. До битвы оставалось три недели, и каждый удар сердца теперь казался драгоценным даром, который мы могли потерять в мгновение ока. — Просто… — я замолчала, подбирая слова. — Давайте сегодня не будем говорить о них. Ни о Калленах, ни о Вольтури. Сегодня мы просто трое подростков, которые сбежали из дома в город. Ладно? Джаред едва заметно кивнул, а Эмбри попытался улыбнуться по-настоящему. — Договорились, Аяна. Первая порция пиццы за мой счет. Если, конечно, у Джареда не случится приступ тоски по Ким прямо в кафе. Джаред толкнул его локтем в бок, и на мгновение в конце грязного автобуса вспыхнул искренний, живой смех. Но даже он не мог разогнать холод, который пробирался в мое сердце при мысли о том, что это, возможно, наше последнее мирное путешествие. Я вновь вернулась мыслями к Полу и другим ребятам. Как жаль, что нам не удалось собраться всем вместе. Пол и Квилл на дежурстве, после которого им придётся несколько дней отсыпаться в своих кроватях, ведомые кошмарами. Они приходили к каждому из нас во снах с тех пор, как прибыли бессмертные — чем больше становилось вампиров, тем тревожнее и бессоннее становились наши ночи. Казалось, мы начали привыкать к этому состоянию, но нет — тревога всё ещё осталась в мышцах и в горле. Сэм обучал новоприбывших волков: ребята обращались один за другим. Семь новых волков в стае, не считая меня — это уже многовато. Вожак старался уследить за всеми, но бывали ситуации, когда всё выходило из‑под контроля. И тогда Сэм злился. Но злился он не как начальник, а как отец: сначала громко, испуганно кричит, а потом мучается, винит себя, думает, что где‑то недосказал, не уберёг — и эти самоугрызения пожирают его изнутри. Он ощущает ответственность за каждого из нас; даже самая маленькая наша ошибка ложится на его плечи грузом вины. Сет, Лиа и Джейкоб, кажется, создали свою собственную стаю и жили на территории хладных. Не скажу, что мы были тесно связаны: с каждым из них у меня сложились свои отношения — или не сложились… Сета я знала ещё со школы; Карин была в него влюблена, и потому для меня он всегда был не просто кем‑то, а частью её тайной мечты. Хотя, если честно, он довольно милый парень. С его сестрой Лией, похоже, мы подружились — или мне очень хотелось в это верить. Она выглядела как человек, которому остро нужен друг, или хотя бы кто‑то, кто её поймёт. А мы — единственные девушки в стае, точнее — единственные девушки‑оборотни, и у нас определённо есть, о чем поговорить, что обсудить и к чему прийти вместе. Проблема в том, что сама Лиа этого не хочет. Она словно спряталась в панцире, подобно черепахе при испуге, и боится выползти, чтобы снова не почувствовать боль. Но она не понимает: оставаясь в этом панцире, она душит себя нехваткой воздуха, и рано или поздно ей всё равно придётся вынырнуть, чтобы вдохнуть полной грудью. А когда это случится, возможно, уже будет труднее вернуться назад. Уж я-то знаю, как это — сама прошла через похожее после смерти отца. Временами казалось, что надёжный выход — исчезнуть, уйти в себя и никого не допускать. Но это не выход. Больше всего я благодарна Карин за то, что она вытянула меня из этой пропасти и вернула желание жить. Жизнь после утраты изменилась: она стала уже не такой яркой, как раньше, но она продолжала быть жизнью — я дышала, моё сердце билось. Я поняла это тогда, и Лиа поймёт со временем. Её просто нужно немного подтолкнуть. Я думала, что стану этим толчком я, но, похоже, ошиблась. Побывав несколько раз на стороне хладных и наблюдая за общением Лии с другими, я пришла к выводу, что единственный, кто действительно сможет вытащить её из этого состояния, — Джейк. Этот парень многое поведал и многое пережил, так что я не сомневаюсь: он сумеет разбить её панцирь и заставить снова дышать полной грудью. В тесном пространстве автобуса время словно утратило свою линейность, растягиваясь и замирая. Воздух быстро прогрелся — наша общая температура превратила заднюю часть салона в настоящий оазис тепла, отгораживая нас от холодного декабрьского мира за стеклом. Мы говорили обо всем на свете, лишь бы не касаться той ледяной тени, что нависала над нами. Эмбри увлеченно спорил о какой-то новой группе, его голос вибрировал от воодушевления, а Джаред со смехом вспоминал, как они в детстве пытались построить плот на болотах, еще до того, как их тела стали слишком тяжелыми и мощными для хрупких веток. Эти воспоминания были как драгоценные камни — мы перебирали их, любуясь блеском прошлого, в котором не было ни вампиров, ни древних законов, ни неизбежной битвы. В такие мгновения я почти забывала о стальном узле страха в моем животе. Жаль, что их было так мало. Когда автобус, наконец, тяжело вздохнул и замер на остановке, Сиэтл встретил нас своим фирменным вечерним сумраком. Город не был тихим — он гудел, пульсировал, обнимал нас за плечи влажным серым небом. Высотки пронзали облака, а легкий ветер, пропитанный запахом морской соли и бензина, шептал что-то доверительное, проносясь между зданиями. Мне казалось, что город — это огромное живое существо, которое дышит в унисон с нами, подстраиваясь под наш лихорадочный ритм. — Ну что, — Джаред остановился перед светящимся табло кинотеатра, его лицо в неоновом свете афиш казалось высеченным из гранита, но глаза светились знакомым озорством. — На какой фильм пойдем? У меня тут есть пара идей, если вы готовы к чему-то стоящему. Эмбри тут же что-то невнятно пробурчал про глубокие драмы, и я заметила, как в его взгляде вспыхнул тот самый внутренний огонь. Эмбри всегда был таким — он чувствовал всё острее других, и за его мальчишеской внешностью скрывалась душа, жаждущая настоящих историй. Я нахмурилась, прокручивая в голове названия комедий и боевиков. Но потом все же решила. — Давайте не ломать голову, — я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по венам. — Просто выберем то, что не даст нам заснуть. Конечно, баланса не вышло. Джаред требовал криминальный триллер с погонями, Эмбри стоял на своем, желая чего-то, что заставит задуматься, а я тянулась к легкости, к чему-то, что вызвало бы простой человеческий смех. Немного поспорив, нам все же удалось прийти к компромиссу. Мы выбрали «Отступников». Очередь за попкорном казалась бесконечной, но мы продолжали стоять, наслаждаясь невыносимо нормальной человеческой рутиной, которая была слишком далека от нас. Когда мы, наконец, купили долгожданную сладость, то направились в зал, магия кино окутала нас мгновенно. Полумрак был густым, как бархат, звуки трейлеров отдавались вибрацией в груди, и предвкушение истории, которая вот-вот должна была начаться, заставило мое сердце забиться чуть быстрее. Мы заняли места в самом центре, буквально утонув в мягких креслах. И тут в нас проснулось что-то совершенно детское, что-то, что мы, казалось, похоронили под грузом ответственности. Я, не удержавшись, щелчком отправила зернышко попкорна в сторону Джареда. Он среагировал мгновенно — его рефлексы были сверхъестественными. С тихим смешком он поймал его ртом и победно взглянул на меня. Эмбри не заставил себя ждать, и через минуту над нашими креслами развернулась настоящая битва. Легкие белые зерна взлетали в воздух, как маленькие взрывы. Мы смеялись, забыв обо всех приличиях, о серьезности, которую навязывала нам судьба. Кто-то спереди раздраженно шикнул, я мимолётно поймала чей-то осуждающий взгляд, но это только подхлестнуло нас. Мы переглянулись — заговорщицки — и продолжили свою тихую, радостную войну. Фильм начался. Эмбри затих, полностью погрузившись в сюжет. Его глаза отражали вспышки на экране, он ловил каждый поворот, каждую деталь, словно проживал жизнь персонажей. Мы с Джаредом время от времени обменивались короткими взглядами. Сама картина не захватила нас так сильно, как Эмбри, но это было неважно. Важна была теплота его плеча рядом, важно было то, как Джаред расслабленно откинулся на спинку кресла. То, как я улыбалась, когда на экране появлялся Леонардо ДиКаприо и многие другие вещи, которые делали нас счастливыми. Мы были счастливы в этой осознанной беззаботности. Через какое-то время фильм закончился и в зале медленно начал разгораться свет, а титры поползли вверх по экрану, мы направились к выходу. Эмбри выглядел по-настоящему довольным, его душа явно получила ту пищу, которую искала. Мы с Джаредом просто светились от того, что этот вечер прошел именно так. Стоило нам выйти из кинотеатра, как вечерний Сиэтл обрушился на нас какофонией звуков и запахов. После приглушенного полумрака зала и вымышленной драмы на экране, реальность казалась слишком яркой, слишком резкой. Холодный воздух, пропитанный ароматами дешевого фастфуда, мокрого асфальта и тысяч человеческих тел, ворвался в мои легкие, заставляя чувства обостриться до предела. Эмбри шел чуть впереди, его походка была пружинистой, почти танцующей — верный признак того, что избыток адреналина требовал выхода. — Вы видели его лицо в финале? — возбужденно воскликнул он, оборачиваясь к нам. Его глаза лихорадочно блестели в свете неоновых вывесок. — Это было... честно. Никаких слащавых хэппи-эндов. Просто жизнь, как она есть. Я невольно вздрогнула. «Жизнь, как она есть» для нас в последнее время означала ожидание смерти или, в лучшем случае, кровавой бойни. Джаред, шедший рядом со мной, видимо, подумал о том же. Я почувствовала, как волна жара, исходящая от его плеча, стала еще плотнее. Его рука на мгновение сжалась в кулак, но он тут же расслабился, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд. — Иногда хочется, чтобы в жизни всё было так же просто, как в кино, — тихо пробормотал Джаред. — Даже если это криминальная драма. Там хотя бы правила понятны. Мы свернули в сторону парковки, стараясь держаться подальше от густых толп. Быть среди людей было утомительно — их запахи были слишком сильными, их движения — слишком медленными, а их хрупкость — пугающей. Сейчас, когда до битвы оставалось всего ничего, эта хрупкость казалась мне почти кощунственной. Они смеялись, спешили на свидания, спорили о пустяках, даже не подозревая, что их мир держится на плечах нескольких нескольких подростков. — Эй, — Эмбри внезапно остановился, дожидаясь, когда мы поровняемся с ним. Его лицо смягчилось, теряя ту дикую искру, что зажглась в кинозале. — Мы же договорились. Никаких мрачных мыслей. Сегодня мы просто подростки, решившие развеяться. Не стая. Не волки. Я заставила себя улыбнуться, хотя мышцы лица казались деревянными. — Ты прав. Сегодня мы просто прогульщики, которые объелись попкорна. Джаред усмехнулся и приобнял нас обоих за плечи. Его руки были тяжелыми и невероятно горячими — живые грелки в холодном декабрьском Сиэтле. В этот момент, зажатая между двумя своими братьями, я почувствовала такую острую, почти физическую любовь к ним, что у меня перехватило дыхание. Это было то самое чувство, которое Карин назвала бы сокрушительным — осознание того, что я готова сгореть дотла, лишь бы эти двое продолжали так же беспечно шутить. Ветер с залива стал резче, он завывал между высотками, напоминая волчий вой. Я плотнее запахнула косуху, хотя холод не мог по-настоящему пробраться сквозь мою кожу. — Посмотрите на них, — шепнул Джаред, указывая подбородком на группу подростков у входа в кафе. Они громко хохотали, толкая друг друга. — Они думают, что у них впереди вся вечность. — А у нас она есть? — спросила я прежде, чем успела прикусить язык. Эмбри заглянул мне в глаза. В его взгляде больше не было веселья — только та древняя, мудрая печаль, которая появляется у каждого из нас после первого превращения. — У нас есть эта ночь, Аяна. И следующая. И ещё много ночей после. Для нас, волков, этого вполне достаточно, чтобы прожить целую жизнь. Мы пошли дальше, наши шаги звучали в унисон — четкий, ритмичный звук, разрезающий тишину спящего города. Но внутри меня всё еще теплилось воспоминание о рассыпанном попкорне и ловком движении Джареда, ловящего зерна кукурузы, и сосредоточенное лицо Эмбри, погруженного в фильм. Эти маленькие, человеческие крохи счастья были нашим настоящим оружием. Именно за них мы собирались драться. И пока мы могли смеяться над глупыми шутками Эмбри, Вольтури еще не победили. — В следующий раз идем на комедию, — заявила я, когда впереди показались огни магазинов. — Мои нервы больше не выдержат твоих драм, Эмбри. — Договорились, — рассмеялся он, и этот звук был чище любого золота. — Если доживем до следующего сеанса. — Доживем, — Джаред произнес эти слова так уверенно, так твердо, что даже я, обычно склонная к тревоге, почувствовала, как ледяной комок в животе начинает таять. — Мы же пообещали Аяне пиццу. А оборотни всегда держат слово. — Отличная идея, пора подкрепиться, — Эмбри огляделся, его взгляд скользнул по витринам закрытых магазинов, а затем остановился на вывеске, мерцающей в глубине квартала. — Знаю одно кафе неподалеку, там подают нереально большие порции. И, кажется, оно ещё открыто. Упоминание о еде моментально осветило лицо Джареда. Его улыбка стала шире, а в глазах зажегся тот особенный огонек, который появлялся, когда речь заходила о чем-то материальном, вкусном, земном. — О, да! — его голос был полон предвкушения. — Ты про то, где гигантские бургеры и картошка фри? Отлично! И тут, словно по волшебству, его мысли повернули в привычное русло. Его взгляд стал немного мечтательным, и он начал говорить о Кимберли. — Она бы тоже оценила эти порции, — проговорил Джаред, его голос стал мягче, потеряв прежнюю резкость. — Помню, как мы однажды... Пока мы шли к кафе, наши шаги замедлились, а разговоры стали более приглушенными. Мы больше не чувствовали острой необходимости заполнять тишину. Наоборот, в ней было какое-то успокаивающее величие, как в тишине перед грозой. В кафе было тепло и уютно. Запах свежей выпечки и специй щекотал ноздри, а мягкий свет ламп создавал атмосферу полного умиротворения. Мы сели за столик в углу, подальше от немногочисленных посетителей. — Ну что, что будем брать? — спросил Эмбри, изучая меню. — Мне, наверное, двойной чизбургер, — Джаред уже знал, что закажет. — И большую порцию картошки. — А я, пожалуй, возьму пасту, — пробормотал Эмбри, — и, может быть, ещё салат. Нам же нужно хоть как-то себя контролировать, верно? Его шутка, хоть и с легким оттенком грусти, вызвала у нас улыбки. Контроль… Мы, оборотни, знали толк в контроле. Но этот контроль был другого рода. Это был контроль над инстинктами, над трансформацией, над неукротимой силой, которая жила внутри нас. К нашему столику подошла официантка, миловидная девушка с веснушками, её взгляд задержался на нас чуть дольше обычного. Её глаза расширились, когда она случайно заглянула в глаза Эмбри, и я заметила, как дрогнули её пальцы, когда она записывала заказ. Мы были слишком… другими? Жители резервации всегда отличались от людей из городов. Внешностью, общением, повадками. Да, нас бесспорно можно было описать, как других, чужих, совсем не подходящих этому месту. — У вас такие… тёплые руки, — тихо сказала она, когда передавала меню Джареду и случайно коснулась его кожи. Джаред лишь кивнул, его губы тронула легкая улыбка, но в глазах мелькнула тень. Он чувствовал и её испуг, и её любопытство, и ту тонкую грань, которую мы старались не пересекать. — Мы просто… хорошо оделись, — ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более естественно. После её ухода мы снова погрузились в свои мысли. И они, увы, были не столь радостными, как прежде. Разговоры о Кимберли постепенно утихли, уступив место более напряженному, но всё ещё тихому обсуждению предстоящих событий. Казалось Вольтури заполнили все наши мысли, каждую клеточку сознания. Все больше и больше угнетая. Они ещё не прибыли, но их присутствие уже чувствовалось. Пожалуй, если бы нам удалось избежать этой битвы, то я отдала бы все, но сделала это. Ведь все мы прекрасно осознавали, что вернутся далеко не все. — Ты думаешь, они действительно придут? — спросил Эмбри, его голос был едва слышен. Вся веселость вдруг испарилась. — Придут, — ответил Джаред, его взгляд был устремлён в пустоту. — Если мы им не помешаем. Я почувствовала, как холод начинает снова проникать в моё сердце. Все смешные разговоры, пицца, воспоминания о детстве — всё это было лишь временным убежищем. Реальность стучалась в дверь, и её голос был полон гнева и крови. А в голове крутилось тысяча если. — Мы должны быть готовы, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Сэм сказал, что они не остановятся ни перед чем. — Мы будем готовы, — вновь повторил Джаред, и на этот раз в его голосе звучала не только решимость, но и какая-то глубокая, древняя сила. — Они не знают, с кем связались. Мы сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли, но объединённые одной целью. Официантка вот-вот должна была принести наш заказ, в животах неприятно урчало. Может еда сможет отогнать эти мысли, заполнив наши головы совершенно другим. Хотя бы на время, дав нам передышку. Когда мы покинули кафе, город окончательно преобразился. Вечер больше не был просто временем суток; он стал живой, дышащей материей, густым фиолетовым бархатом, который мягко окутывал небоскребы Сиэтла. Мы шли не торопясь, наши плечи время от времени соприкасались, и каждый такой контакт посылал волну обжигающего тепла. Мы были как три маленьких солнца, блуждающих по остывающим улицам, связанные невидимой, но неразрывной нитью. — А что, если мы заглянем в парк аттракционов? — Эмбри вдруг остановился и повернулся ко мне. Его глаза в свете уличных фонарей сверкнули тем самым озорным, лихорадочным блеском, который я так любила. В его голосе затрепетала искра — не та яростная искра, что предвещала превращение, а чистая, почти детская жажда жизни. Жажда сбежать от серости будней и той непосильной ответственности, что Сэм возложил на наши плечи. — Это отличная идея, — мгновенно отозвался Джаред. Его лицо, до этого суровое и сосредоточенное на мыслях о Кимберли, вдруг разгладилось. — В конце концов мы всегда успеем вернуться в резервацию. Жаль только пропустим ужин у Эмили, она сегодня должна была испечь пироги с вишней. Я рассмеялась, стукнув Джареда в плечо. Он только и думал, что о еде. Хотя, что уж греха таить, все мы, в этом плане, были не без греха. Волчья натура требовала поглощения большого количества еды, для восполнения затраченной энергии. Парк аттракционов возник перед нами словно мираж — волшебный остров, дрейфующий в океане городской суеты. Он был залит неестественным, призрачным светом гирлянд; карусели кружились, разбрасывая электрические искры, а в воздухе висел запах жжёного сахара и тёплого, слегка ржавого металла. Смех редких прохожих и детские возгласы казались здесь далекими, ненастоящими, заглушаемыми ритмичным гулом механизмов. Мы прошли в ворота, и я почувствовала, как реальность — Ла‑Пуша, Калленов и надвигающейся смерти — отступает, бледнеет, становится не более чем страшной сказкой, рассказанной у костра. Здесь царила иная магия — смесь ослепительного блеска и глубокой тьмы. Казалось, за каждой яркой вывеской прячется своё маленькое чудо и своя тайна, а каждый аттракцион шепчет обещание на мгновение стать кем‑то другим: бесшабашным ребёнком, отчаянным героем или тем, кем никогда не смел быть. Я вспомнила, как мы с папой ездили сюда, когда я была совсем маленькой — кажется, мне было лет шесть. Мы провели в парке почти весь день; из снимков, которые успели сделать, получился толстый альбом, лежавший на моей прикроватной тумбочке в зоне досягаемости. Его страницы были потёрты, края — слегка пожелтевшие, а запах старой бумаги и морозного воздуха от фотографий вызывал у меня невозможную, почти болезненную ностальгию. Я часто листала эти страницы, всматривалась в каждую улыбку отца, пыталась впитать ту уверенность в его глазах, которой теперь так не хватало. Мне его не хватало особенно сильно сейчас, когда, унаследовав его гены, я сама стала оборотнём. Если бы он был жив, он обнял бы меня, поцеловал в макушку и сказал: «Всё будет хорошо». Я бы поверила — без раздумий. Он помог бы мне сделать выбор, хоть, по правде, выбора как такого у меня не было. Эти мысли подступали тёплой, тяжёлой волной, и я быстро оттолкнула их, чтобы ребята ничего не заметили — не хотелось нагнетать ещё больше. Первым нас поманило колесо обозрения. Джаред первым шагнул к кабине, и я заметила в его движениях странную, непривычную мягкость. Его лицо, освещенное неоновым сиянием, выглядело отрешенным, словно он прислушивался к какой-то внутренней музыке. Мы уселись на скамьи, и кабина медленно, почти торжественно поплыла вверх. Мир внизу начал сжиматься, превращаясь в россыпь драгоценных камней на темном полотне. — Знаете, — тихо начал Джаред, не отрывая взгляда от горизонта, где черное небо встречалось с мерцающей сталью залива, — я с самого детства обожал эту высоту. Есть в ней что-то... очищающее. Когда ты там, наверху, всё, что тебя пугает, кажется таким крошечным. Словно ты можешь просто раздавить свои страхи одним движением пальца. Остается только чистое вдохновение. Я расслабилась, прислонившись лбом к холодному стеклу. Контраст между морозом снаружи и жаром, исходящим от парней, был почти невыносимым, но именно он заставлял меня чувствовать себя по-настоящему живой. Огни Сиэтла внизу напоминали бесконечный рой светлячков, застывших в янтаре ночи. Когда колесо обозрения вернуло нас на грешную землю, Эмбри уже так и лучился нетерпением. Он размял плечи, и я слышала, как хрустели его суставы — звук, напоминающий о том, какая мощь скрыта под этой обычной футболкой. Он указал на американские горки, чьи гигантские стальные петли прорезали ночное небо, словно позвоночник огромного доисторического зверя. — Давайте! — позвал он, и в его голосе прозвучал вызов. — Пора прочувствовать настоящий адреналин! Мы бросились в очередь, смеясь как безумные. И когда состав рванул с места, обрушиваясь в бездну, я закричала — не от ужаса, а от восторга. Ветер хлестал по лицу, выбивая слезы, сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Это было потрясающе — чувствовать опасность, которая не хочет тебя убить. Ощущать себя настолько живой, что само существование казалось ослепительной вспышкой. Позже, когда мы тяжело опустились на скамейку, пытаясь перевести дух, тишина парка снова сомкнулась над нами. В ушах звенело, толи от ветра, толи от пережитых эмоций. Это было не важно. Но адреналин поглотил нас полностью. Да, это определённо круче, чем прыгать со скалы. Там ты хотя бы знаешь по какой траектории будешь падать и куда приземлишься. Здесь же каждый поворот — загадка. Для обычных людей американские горки были пределом риска, моментом, когда сердце уходит в пятки, но для нас... для нас это было почти замедленной съемкой. Мои чувства, обостренные волчьей натурой, улавливали каждый щелчок механизма, каждое испуганное дыхание в соседних кабинках. Но именно эта непредсказуемость дарила странный покой. Здесь опасность была искусственной, контролируемой — в отличие от той, что поджидала нас в густых лесах Форкса. Мы остановились у лотка со сладкой ватой. Розовое липкое облако казалось чем-то нереальным, словно материализовавшийся кусочек сна. Эмбри купил огромную порцию, и мы по очереди отщипывали от неё куски, которые мгновенно таяли на языке, оставляя лишь приторную сладость и щекочущее ощущение сахара. — Наш метаболизм сожжет это быстрее, чем мы успеем дойти до выхода, — усмехнулся Эмбри, слизывая розовые крупинки с пальцев. Его глаза в свете прожекторов казались совсем черными, глубокими, как сама ночь. — Сэм бы сказал, что мы тратим энергию впустую. — Сэм сейчас далеко, — отозвался Джаред, и его голос прозвучал неожиданно серьезно. Он облокотился на перила, глядя, как внизу копошатся люди — маленькие, хрупкие, бесконечно далекие от нашего мира клыков и когтей. Я прижалась плечом к Джареду, чувствуя его привычный, обжигающий жар. Моя кожаная куртка была лишь тонкой преградой для этого тепла, которое всегда напоминало мне: я не одна. Никогда больше не буду одна. Стая была не просто связью в мыслях — это была общая кровеносная система. Эмбри поднял голову к небу. Там, за световым куполом Сиэтла, едва пробивались звезды. — Три недели, — тихо произнес он. Цифра повисла в воздухе, тяжелая и холодная, как могильная плита. — Через три недели эти звезды будут светить так же ярко, но мир может стать другим. Если хладные не справятся... если мы не справимся... Увидим ли мы ещё раз это небо... — Мы справимся, — отрезала я, и в моем голосе прорезалась сталь, которой я сама от себя не ожидала. В груди низко, почти неслышно для человеческого уха, отозвался рык — не злобный, а предупреждающий. — У нас нет другого выбора. Я смотрела на Эмбри и слова сами лились из моего рта. Слова поддержки, слова, которые возможно помогут нам справиться со всем. Я и сама не верила, в то, что говорила, но главное, чтобы верили они. А если будут верить они, то возможно, когда-нибудь поверю и я. Джаред посмотрел на меня с гордостью, и в его взгляде я прочитала ту же решимость. Мы медленно пошли к выходу, оставляя позади сияние каруселей и крики радости детей. Запах ночного леса, доносившийся издалека, начал перебивать ароматы жареного теста и попкорна, принося с собой наслаждение. Мы с ребятами ещё долго бродили по аллеям, среди угасающих огней и эха дневного веселья. Я ощущала каждый момент как драгоценный осколок счастья, который нужно спрятать глубоко внутри, чтобы согреваться им в холодные ночи. В каждом из нас горел огонь — древний, неукротимый, и вместе мы были лесным пожаром, который невозможно потушить. Тени вековых деревьев причудливо переплетались с мягким, лимонным светом фонарей, создавая на дорожках сложный кружевной узор. Здесь, вдали от неонового безумия, на нас обрушился густой, опьяняющий аромат хвои и влажной земли. Этот запах был родным, он проникал под кожу, успокаивая дикого зверя, который вечно бодрствовал внутри каждого из нас. Эмбри и Джаред шли по бокам, словно живой щит. Несмотря на свою огромную силу, они с какой-то трогательной деликатностью забирали у меня даже самые легкие пакеты. Мы только что заглянули в несколько магазинчиков, и теперь ребята были обвешаны покупками, словно вьючные лошади, хотя для их мышц этот вес был не более чем пушинкой. В этом жесте не было позерства — только глубокая, инстинктивная забота, которая в стае была естественнее дыхания. Они оберегали меня не потому, что я была слабой, а потому, что мы были единым целым. Когда мы добрались до торгового центра, наши разговоры обрели второе дыхание. Это было странно и в то же время удивительно правильно — видеть этих могучих воинов, способных в одиночку свалить гризли, сосредоточенно выбирающих подарки. В их глазах читалось не просто знание, а благоговение перед теми, кто стал их смыслом жизни. Узы запечатления делали их экспертами в душах их нареченных. Джаред долго стоял у витрины ювелирной лавки. Его выбор пал на кулон — изящную подвеску в виде волчьего глаза, выполненную из темного серебра. В его взгляде промелькнула такая острая тоска, что у меня защемило сердце. Ким. Его Ким, которая ждала его в Ла-Пуш, пока он часами патрулировал границы, охраняя её сон от хладных и прочих угроз. Ей нужно было чувствовать его присутствие, когда он превращался в огромного зверя, и этот кулон должен был стать мостом между их мирами. Эмбри же, напротив, проявил неожиданную сторону своего характера. Оставив нас у палатки с этническими украшениями, он скрылся в отделе игрушек и вернулся оттуда с огромным белым медведем. Зверь держал в лапах плюшевое сердце и — что поразило меня больше всего — небольшую книгу. — Каденс обожает читать, — пояснил он, заметив моё удивление. Его лицо озарилось нежной, почти застенчивой улыбкой. — Особенно фантастику. Я не смогла сдержать смешка. Как иронично — девушка, влюбленная в вымышленные миры и магию, даже не подозревала, что её собственный парень был существом из легенд, гораздо более невероятных, чем герои её книг. Я же в этот вечер совершила, пожалуй, самую практичную и одновременно эмоциональную покупку. В моей корзине оказался огромный, невероятно мягкий шерстяной плед. В доме Эмили всегда было тепло, но мне не хватало того самого ощущения домашнего уюта, которое осталось в моем прошлом. Этот плед был моим личным коконом, в который я мечтала укутаться холодными ночами, когда страх перед будущим становился слишком громким. Кроме того, я набрала гору футболок и шорт. Продавщицы в отделе летней одежды смотрели на меня как на сумасшедшую — на дворе декабрт, а эта девчонка сгребает майки, будто завтра летит на Гавайи. Я лишь мысленно усмехалась. Они не знали, как быстро превращение превращает дорогую ткань в бесполезные тряпки. Обычный налог на волчью жизнь. Мы продолжали бродить по ярко освещенным залам, и Джаред неизменно оказывался рядом, когда мне нужно было перехватить пакет. Он двигался с той хищной, кошачьей грацией, которую невозможно было скрыть даже за обычными джинсами. Его взгляд постоянно сканировал пространство — привычка защитника, которую нельзя было выключить даже во время шопинга. Мы смеялись, обсуждая нелепые покупки и строя планы на завтра, и кажется забыли обо всем на свете. Когда мы переступили порог крошечного кафе на углу, прохлада вечернего Сиэтла осталась за тяжелой дубовой дверью, сменившись густым, почти осязаемым уютом. Внутри всё было пропитано мягким, янтарным светом ламп, который золотил края кофейных чашек и отражался в темных глазах ребят. Воздух здесь был особенным — плотная смесь ароматов свежемолотых зерен, жженого сахара и теплой выпечки. Это тепло обволакивало нас, словно невидимая вуаль, замедляя бег времени и заставляя мир за окном казаться чем-то далеким и нереальным. Мы заняли столик у самого окна. Снаружи начал накрапывать мелкий, призрачный дождь; его капли лениво скользили по стеклу, преломляя огни ночного города в причудливые, дрожащие созвездия. Я смотрела на эти водяные дорожки и чувствовала, как внутри меня расцветает тихое, пронзительное волнение — живое и нежное, как первое дыхание весны. — Мне нравится, когда после долгого дня наступает такая тишина, — негромко произнес Джаред, и его лицо осветилось мягкой, почти беззаботной улыбкой. Мы сделали заказ и вскоре нам принесли наш перекус. Передо мной дымилась чашка густого горячего шоколада, его сладость была почти вызывающей на фоне нашей суровой жизни. Парни же предпочли крепкий, горький эспрессо — напиток, такой же концентрированный и честный, как они сами. Между нами стояла тарелка с ароматными пирожными; они были настолько нежными, что буквально таяли на языке, оставляя послевкусие ванили и покоя. Наши разговоры текли плавно, как река в летний полдень. Мы вспоминали всё: и сумасшедшую скорость американских горок, и тот восторг, с которым выбирали подарки для Ким и Каденс. Каждая деталь сегодняшнего дня теперь казалась крошечным драгоценным камнем, из которых складывалась мозаика нашего общего, невероятно редкого счастья. Даже молчание между нами не было тягостным; оно было наполнено глубоким, инстинктивным пониманием, которое доступно лишь тем, чьи души связаны невидимым узлом стаи. Но время, каким бы растянутым оно ни казалось, неумолимо двигалось вперед. Мы покинули наше убежище, и прохладный ночной воздух встретил нас на улице, мгновенно выветривая аромат кофе. Тени города стали длиннее и глубже, они словно тянулись к нам, бережно принимая в свои объятия и охраняя наши общие секреты. Дорога к автобусной остановке прошла в уютном полумраке. Садясь в старый автобус, который должен был вернуть нас в мир резервации, я ощутила странную гармонию. Ритмичный шум колес на мокром асфальте и мерное гудение мотора слились в колыбельную, которая убаюкивала мои тревоги, но одновременно пробуждала новые, светлые мысли. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая за мерцающими огнями, исчезающими в зеркале заднего вида. Эти простые моменты — от шуршания пакетов с покупками до уютного молчания в кафе — связали нас крепче любого договора. Автобус мерно покачивался, пожирая мили, отделявшие сверкающий огнями Сиэтл от сумрачного спокойствия Ла-Пуш. В салоне было почти темно, лишь редкие вспышки встречных фар на мгновение выхватывали из пустоты наши лица. Я чувствовала, как с каждым оборотом колес городская легкость испаряется, уступая место привычной, тяжелой ответственности. Джаред сидел, прислонившись затылком к сиденью, его глаза были закрыты, но я знала, что он не спит. Его рука покоилась на пакете с кулоном для Ким — он сжимал его так бережно, словно внутри находилось хрупкое сердце самой девушки. Эмбри, напротив, замер, уставившись в окно на мелькающие силуэты деревьев. Его огромный белый медведь занимал почти всё свободное место рядом, выглядя нелепо и трогательно в этой суровой тишине. — Мы почти на месте, — тихо произнес Эмбри. Его голос, низкий и хриплый от усталости, едва перекрывал шум мотора. Я ощутила, как воздух в автобусе изменился. Он стал более влажным, пропитанным солью и запахом старой хвои — дыханием нашего дома. Вместе с этим запахом вернулось и то самое чувство, которое мы так старательно пытались заглушить весь вечер. Ощущение надвигающейся бури. Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Под кожей, скрытый за обманчивой девичьей хрупкостью, таился зверь. Сегодня мы дали ему отдохнуть, позволили себе быть просто друзьями, просто подростками. Но теперь, когда автобус пересек невидимую границу резервации, магия города окончательно рассеялась. — Вы чувствуете это? — спросила я, едва слышно. Джаред открыл глаза. В их глубине больше не было того озорства, что в парке аттракционов. Теперь там была лишь холодная, сосредоточенная решимость воина. Он медленно кивнул. — Сэм ждет нас с Эмбри. И остальные тоже, — заговорил Джаред, прислушиваясь. — Патруль начнется через час, мы следующие. Парни не стали жаловаться. Они знали, на что шли. Но этот короткий побег в мир нормальности оставил на душе след, подобный следу от ожога — болезненный, но напоминающий о том, что мы всё еще живы. Автобус со скрипом остановился на нашей знакомой остановке. Мы вышли в сырую, пронизывающую мглу Ла-Пуш. Здесь не было ярких неоновых вывесок, только шум океана, разбивающегося о скалы Первого пляжа, и бесконечная стена леса, окутанная туманом. Мы постояли мгновение на обочине, не решаясь разойтись. — Знаешь, Аяна, — Эмбри подправил медвежонка под мышкой и посмотрел на меня с небывалой серьёзностью. — Если всё пойдёт наперекосяк... если это был наш последний такой вечер... я рад, что он был именно таким. С попкорном и дурацким кино. — Не говори так, — я шагнула к нему и коснулась плеча. Оно было горячим, как раскалённый камень, и от него шёл странный, спокойный запах леса. — Мы ещё вернёмся в тот парк. И ты купишь Каденс ещё десять таких медведей. Это обещание. Джаред положил руку на моё другое плечо. Мы стояли в кругу — три искры тепла в холодном тумане; дыхание цеплялось каплями влаги, и я чувствовала, как наша общая воля сплетается в невидимый щит. — Идёмте, — сказал Джаред, поворачиваясь в сторону дома Сэма. — У нас есть дела. — Идите без меня, — неожиданно выпалила я. — Что? — на лице Джареда промелькнуло недоумение. — Это ещё почему? — переспросил Эмбри. — Я не хочу сейчас возвращаться домой, — призналась я, поёживаясь от их взглядов; воздух вокруг нас был густым и пахнул прохладой ночного леса. — Я немного прогуляюсь по лесу и приду, честно. Они переглянулись. Джаред кивнул Эмбри, тот ответил тем же. Я почувствовала себя последней дурочкой — странное сочетание свободы и нелепой гордости зашевелилось в груди. Что это было только что? Но прежде чем я успела додумать до конца, ребята подошли ко мне, молча забрали из моих рук пакеты и, не сказав ни слова, направились в сторону дома Сэма и Эмили. Их фигуры растворились в тумане, оставив после себя лёгкий шорох шагов и тёплый след на прохладном воздухе. Я никогда не пойму этих мальчишек. И, кажется, не хочу понять — просто люблю их за это.