The naked soul

Мне хотелось бы, чтобы ты знала. До того как мы встретились, я шел по жизни без цели, без смысла. Теперь я знаю, что с самого первого шага, с тех пор как научился ходить, я всегда шёл к тебе.

Николас Спаркс

«Послание в бутылке»

Аромат влажной земли и хвои был таким густым, что казалось — им можно напиться. Я шла по лесу, не особо разбирая дорогу, позволяя ногам самим находить тропу. Каждый шаг по мягкому мху убаюкивал и притуплял моё вечное беспокойство. Лес вокруг был моим убежищем, храмом — местом, где можно было быть собой и не ощущать себя чужой в собственном теле. Раньше я часто оставалась одна. После школы заваливалась в комнату и не выходила оттуда до вечера, пока не приедет мама. Мы ужинали, и я снова запиралась в своей комнате. Мне нравилось это одиночество — моменты, когда можно остаться наедине со своими мыслями и никто не потревожит. Тогда жилось проще и думалось легче. В последний месяц я редко оставалась наедине: сначала Карин всё чаще доставала меня со своей любовью к Сету, а затем случилось обращение. И с тех пор не проходит и минуты, чтобы я не была в кругу людей — точнее, оборотней. Одиночество было для меня жизненно необходимо, чтобы разобраться в себе, своих проблемах и мыслях. Ещё мне нужно было побыть одной, чтобы восстановиться после долгого общения — люди умели надоедать, и порой очень сильно. Не представляю, что бы я сделала, если бы ещё хоть день провела в безоговорочном окружении. Внезапно где‑то вперёд раздался тихий треск ветки. Я замерла: инстинкты мгновенно обострились, по телу прокатилась волна предупреждения. Мышцы напряглись, волк внутри меня протяжно завыл, готовясь выпрыгнуть наружу и встретиться с опасностью. Но, видимо, не в этот раз. Из‑за могучей сосны появился серый волк — огромный, с развевающейся на ветру шерстью. Он был так близко, что я могла рассмотреть каждую шерстинку, каждый напрягшийся мускул. Шерсть отливала серебром в лунном свете и в переливах казалась почти белой; в воздухе ощущался запах тёплой шкуры и лесной прохлады. Я узнала его по неистовому, дикому блеску в золотистых глазах, по грациозной хищной походке и по окраске — это был Пол. Он возвращался с дежурства, но почему‑то направлялся в сторону, противоположную дому Эмили. Волк остановился, глубоко втянул носом воздух. Затем, с той самой плавностью, что всегда завораживала меня, он начал трансформироваться. Это длилось всего пару мгновений, но выглядело гипнотически: волчья шкура словно таяла и сжималась, уступая место коже и человеческой форме. И вот передо мной стоял Пол — полностью обнажённый. Мой пульс, до этого ровный, вдруг рванул вверх и застучал в горле. Румянец прилил к щекам и ушам, и я почувствовала, как кровь горячей волной разливается по телу. Это было странно — я видела ребят из стаи в таком виде не раз: на тренировках, после превращений, когда одежда оказывалась разорвана в клочья. Но с Полом всё было иначе. Его тело было как резкий, страстный аккорд — широкие плечи, сильные мускулистые руки, рельефный пресс, благородный изгиб бёдер; то, что ниже, я старательно не рассматривала. Всё это казалось явным и первобытным: в нём не было глянца ухоженных парней из Форкса, в нём было что‑то дикое, что заставляло кровь быстрее бежать по венам. Кожа его будто излучала тепло даже в прохладе ночного леса. Я оторвалась от созерцания и подняла взгляд на его лицо. Пол смотрел на меня с усмешкой, которая медленно растягивалась по губам; казалось, он видел, как я краснею. Его золотистые глаза заблестели озорным огоньком. — Аяна, — его голос прозвучал глухо, низко, с той самой хрипотцой, которая заставляла моё сердце пропускать удары. — Вы уже вернулись? Он сделал шаг в мою сторону, и я невольно отступила. Его насмешка была не злой, а игривой; ему нравилась моя реакция — как я смущаюсь, как глаза расширяются, когда я пытаюсь отвести взгляд. Это было похоже на песню, что играла внутри меня: каждый его взгляд, каждое движение становилось новой нотой, подчёркивающей ту странную, неудобную и притягательную близость. — Пол, — я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Ты же знаешь, так нельзя. Я всеми силами отвлекала себя от его тела: вон там белка взбирается по стволу, а вон ветер гонит листья. О, и луна сегодня поразительно красива. — А почему нельзя? — он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовала его тепло, чуяла аромат его кожи — дикий, чувственный, ни с чем не сравнимый. Моё дыхание сбилось, сердце готово было выпрыгнуть из груди и упасть ему под ноги. — Ты же видела нас такими сотни раз. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, и мне показалось, что он вот‑вот наклонится и поцелует меня так же, как тогда — страстно, грубо и вместе с тем с той хрупкой трепетностью, на которую был способен только он, Пол Лейхот. Но вместо поцелуя он вдруг рассмеялся — низко и бархатно, и этот смех сделал меня ещё более неловкой. — Ладно, ладно, — усмехнулся он. — Не хочу, чтобы ты расплакалась от смущения. Пойду оденусь, прежде чем совесть меня съест. Он не стал ждать ответа. Развернувшись, он легко двинулся к ближайшему дереву, открывая мне задний вид — накаченная задняя часть его тела ещё долго оставалась в поле моего зрения. Жаркое зрелище, признаюсь. Господи, кажется, я становлюсь извращёнкой. Это нормально — так реагировать на него? Определённо нет. Я постаралась вернуться к окружающим звукам: где‑то вдали шуршит листва, какой‑то зверёк пробирается по опавшим иглам, ночь вокруг дышит прохладой и смолистым ароматом хвои. Но так же быстро, как и исчезнув, Пол снова появился из‑за деревьев. На его лице по‑прежнему играла ухмылка, но теперь он был хоть в шортах — что не могло не радовать. Он шёл мне навстречу, и я боялась, что сейчас он потянет меня к дому Эмили, и я вновь окажусь в том хаосе, потому что не смогу ему отказать. — Прогуляемся? — предложил Пол, словно читая мои мысли. — Давай. Лес за пределами резервации тянулся бесконечным лабиринтом из изумрудного мха и серого тумана. Влага пропитывала всё вокруг; тяжёлые капли срывались с ветвей и разбивались о мои ботинки, отсылая маленькие холодные брызги. Но рядом был Пол, и холод штата Вашингтон казался бессильным: от него исходили волны такого обжигающего тепла, что пространство между нами будто дрожало, как воздух над раскалённым асфальтом в полдень. Мы шли медленно. Пол больше не смеялся, как полчаса назад, когда его внезапная нагота заставила кровь закипеть в моих жилах. Теперь он двигался с ленивой грацией хищника: руки глубоко в карманах старых джинсов, челюсти плотно сжаты. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, пристальный, почти материальный, словно ладонь на моей спине. В голове набатом бились строки той песни, которую я случайно услышала по радио в Сиэтле: «Люблю я, когда ты рядом со мной голая…» Дело было не только в отсутствии одежды — это было то странное, пугающее чувство, которое возникало только рядом с ним. Пол видел меня настоящую, без масок и защитных барьеров, без той напускной храбрости, которую я натягивала каждое утро перед завтраком у Эмили. Перед ним я была совершенно обнажённой в душевном смысле — он знал мои страхи и желания до мельчайших деталей, даже те, в которых я боялась признаться самой себе. И это пугало. В моей жизни ещё не было человека, кто знал бы меня от и до. Порой даже отец не догадывался о скрытых уголках моей души. Но Пол — знал. Это знание лежало между нами, тяготело и одновременно манило, как горячее дыхание, и я шла дальше, слушая шорохи леса и собственное слишком громкое сердце. — О чём ты так напряжённо думаешь? — его голос, низкий и вибрирующий, прорезал тишину леса. — Твоё сердце колотится так громко, что заглушает шум океана. Я остановилась и, будто заземляясь, уставилась на свои носки, испачканные в грязи. Нужно было что‑то срочно придумать. Не скажешь же вслух, что все мысли заняты им. — Я просто… я не хочу возвращаться к Эмили, Пол. Фактически это была правда — мне совсем не хотелось возвращаться. Пол замер, и я ощутила, как его внимание сжалось вокруг меня с пугающей интенсивностью. — Почему? Джаред и Эмбри снова тебя достают? — в его тоне промелькнула опасная искра, та самая вспыльчивость, что делала его самым нестабильным членом стаи. — Нет, не в них дело. Просто там слишком много… всего. Слишком много людей, слишком много чужих мыслей, слишком много разговоров о Вольтури и о битве. Я хочу тишины. Хочу, чтобы мир перестал вращаться хотя бы на час. Я подняла на него глаза, надеясь найти в них крупицу понимания, и утонула в его взгляде. В его зрачках отражался сумрак леса, но глубже тлели янтарные угли волка. Он смотрел так, словно я была единственным твёрдым предметом в его шаткой реальности. — Тогда не возвращайся, — спокойно сказал он. Я горько усмехнулась. — И куда мне идти? В лес? Он сделал шаг ко мне. Расстояние сократилось до нескольких дюймов, и я невольно вдохнула его запах — смесь лесного озона, солёного ветра и чего‑то тёплого, мускусного, принадлежащего только ему. — Пойдём ко мне, — предложил он. Это не был вопрос, а вызов, и приглашение одновременно. — У меня дома никого нет. Старик уехал в Такому по делам, вернётся только через пару недель. Там будет тишина. Только ты и я. Дыхание моё сбилось. Идти к Полу означало добровольно шагнуть в эпицентр шторма: он был стихией — непредсказуемой и мощной. Но в то же время только рядом с ним я чувствовала, что могу снять все маски. Рядом с ним я могла быть собой; с момента обращения его присутствие давало мне покой. — Ты уверен? — прошептала я, ощущая, как в груди разливается тепло от его заботы. Ему действительно нравилось, когда я была рядом, когда я была собой. Ему не нужны были лишние слова или сложные планы. Ему нужна была я. Пол протянул руку и осторожно отогнул прядь волос с моего лица. Его пальцы были горячи, как угли, и в местах соприкосновения вспыхивали невидимые искры. — Я никогда ни в чём не был так уверен, Аяна, — сказал он, и в его голосе не было лжи. Я смотрела на его губы, на волевой подбородок, и поняла, что решение уже принято: душа, уставшая от шума и в то же время жаждущая этого обжигающего пламени, которое давал только он, потянулась к нему. — Хорошо, — выдохнула я. — Пойдём. Улыбка, которая расползлась по его лицу, была не насмешливой, а торжествующей и удивительно нежной. Он не взял меня за руку — и в этом не было нужды. Невидимое притяжение, сильнее гравитации, потащило нас сквозь заросли в сторону его дома; листья шуршали под ногами, влажный воздух обвивал нас, и лес, казалось, согласился отпустить нас вдвоём. Я знала, что Сэм и Эмили будут беспокоиться. Я знала, что Джаред и Эмбри, возможно, будут подшучивать над нами завтра. Но сейчас, шагая рядом с Полом под сенью вековых деревьев, я ощущала странную свободу. Все преграды казались рухнувшими; нам не нужно было ничего, кроме этого момента, этой тишины и обжигающего жара, который делал нас одним целым в сердце ночи. Дом Пола встретил нас оглушительной тишиной. После наэлектризованного воздуха резервации и шумных улиц Сиэтла это безмолвие казалось почти осязаемым — тяжёлым, как грозовое облако. Мы поднялись на второй этаж: его комната была тесной и аскетичной, пропитанной им самим — резким ароматом лесного озона, солёной морской ноткой и тем обжигающим мускусом, что всегда выдавал в нём зверя. Я тяжело опустилась на край кровати, чувствуя, как свинцовая усталость накрывает меня с головой. Весь день — смех с Эмбри, шутки с Джаредом, яркие огни парка — вдруг показался бесконечно далекими и чужими, словно театральной постановкой, где я играла главную роль, старательно приклеивая улыбку, пока внутри всё крошилось и осыпалось пеплом. Пол не зажёг свет. Сумерки, пробивавшиеся сквозь незашторенное окно, рисовали на его лице резкие, хищные тени. Он остановился у двери и смотрел на меня так, что я кожей ощущала его пристальный, обжигающий взгляд. — Твоё сердце, — тихо сказал он, и его голос в этой тишине прозвучал как раскат грома, — Оно снова бьётся так, будто ты пробежала марафон. А ты сидишь на месте. Я молчала, плотнее обхватив себя руками. В голове навязчивыми нитями тянулись мысли обо всём, что произошло за последние недели, о том, как жизнь перевернулась с ног на голову. Я хотела соврать, сказать, что всё в порядке, но Пол видел меня насквозь. Ему были не нужны мои фальшивые шутки, которыми я пыталась заглушить пустоту. Он чувствовал мой запах — горький аромат отчаяния, который не скрыла бы никакая туалетная вода. — Я больше не могу, Пол, — прошептала я, и голос мой надломился. — Это всё… не моё. Я хочу домой, к маме. Хочу проснуться и понять, что этот волчий кошмар мне просто приснился. Хочу в школу, на скучную биологию, переживать из‑за оценок, а не из‑за того, что меня могут разорвать на части древние вампиры. Слезы, которые я так долго сдерживала, наконец обожгли глаза. — Мне ничего не разрешают, — слова рвались из меня, как кровь из открытой раны. — Сэм не пускает меня в деревню одну. Джаред и Эмбри следят за каждым шагом. Я будто заключена в собственном теле. Я пытаюсь заполнить дыру в себе попкорном, аттракционами, новыми шортами…чем угодно, но она становится лишь больше. Пол подошёл ближе; его жар окутал меня, и я закашлялась от дрожи. Он опустился на колени, и его большие горячие ладони обняли мои ледяные пальцы. — Тебе не нужно притворяться здесь, Аяна, — его голос стал необыкновенно мягким, лишённым привычной агрессии. — Со мной не нужно. Он смотрел так, словно видел мою душу — обнажённую, израненную и бездонно одинокую. — Я знаю, что ты чувствуешь, — прошептал он; в его глазах вспыхнул янтарный огонь. — Мы все пленники этой крови. Но ты… ты не одна в этой клетке. Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах. Это был запах опасности — и одновременно единственного дома, что у меня остался. В его объятиях пустота во мне на мгновение перестала расти. Я понимала, что завтра всё вернётся на круги своя: мама всё так же будет ждать звонка, на который я не смогу ответить; Карин будет сидеть в кабинете за партой одна в ожидании меня, а я не приду. Но сейчас, в этой полутёмной комнате, под защитой невыносимого жара Пола, я позволяла себе быть собой. Позволяла быть слабой. Позволяла просто быть. Тишина стала настолько плотной, что я слышала лихорадочный ритм собственного сердца, бьющегося где-то в самом горле. Сумерки за окном окончательно превратились в непроницаемую синеву, и только слабый отсвет луны, пробивающийся сквозь тучи, очерчивал мой силуэт, находящийся в объятиях Пола. Неожиданно его пальцы, огромные и пугающе горячие, коснулись верхней пуговицы моей рубашки. Косуху я оставила внизу на вешалке, сразу же как вошла в дом. И на мне остались только рубашка, шорты и майка. Я замерла, боясь вздохнуть. Мир сузился до точки соприкосновения, до его тяжелого, прерывистого дыхания, которое обжигало мою шею. Пустив в ход ту самую невозможную ловкость, которая была частью нашей новой природы, Пол начал медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы. С каждым разом, когда ткань чуть больше приоткрывала мою кожу холодному воздуху комнаты, его пальцы случайно — или намеренно — касались меня, оставляя за собой невидимые следы огня. Сейчас в его действиях не было похоти. Это было что-то гораздо более глубокое и инстинктивное. Пол снимал с меня не просто одежду — он снимал слои той фальшивой брони, которую я носила весь день. Когда рубашка соскользнула с моих плеч, я почувствовала себя беззащитной, но в этой беззащитности было странное облегчение. Его руки поползли вниз по моему телу и коснулись края серой майки. Пол потянул ткань вверх, одной рукой снимая с меня одежду, а другой проводя по оголенной коже, посылая табун мурашек по всему телу. Я прикрыла глаза наслаждаясь новыми для меня ощущениями. Также с закрытыми глазами я подняла руки вверх, помогая парню стянуть с меня майку, которая тут же полетела куда-то в сторону. Благо на мне все ещё был лифчик. Пол опустился ниже, его движения были плавными, почти гипнотическими. Когда его руки коснулись пояса моих шорт, я невольно выдохнула. Сверхъестественный жар его тела окутывал меня, создавая кокон, в котором не было места тревогам или тоске по дому. Он медленно опустил шорты с моих бёдер, освобождая мои ноги от тесной ткани. Я почувствовала, как его ладони — широкие, мозолистые, невероятно надежные — легли на мою талию, а затем медленно, с тягучей нежностью скользнули вниз, к бедрам. Он слегка сжал их, и этот короткий, властный жест заставил меня судорожно выдохнуть. По моему лицу, по тому, как расслабились мои плечи и как запрокинулась голова, Пол не мог не увидеть — мне это нравилось. Это прикосновение было единственной реальностью, которая имела значение. Оно заполняло ту самую пустоту внутри, о которой я кричала всего несколько минут назад. Как же мне не хватало его сегодня. Одно только присутствие Пола заставляло волка внутри меня успокоиться и скрыться, будто его и не было вовсе. Я видела, как в его глазах вспыхнул янтарь — дикий, первобытный призыв зверя. Если бы я была в другом состоянии, если бы мои силы не были выпиты до дна бесконечной игрой в нормальность, этот ритуал неизбежно перерос бы во что-то большее. Я чувствовала, как его собственное самообладание натягивается, словно струна, готовая лопнуть. Но Пол, при всей его легендарной вспыльчивости, видел больше, чем просто мое тело. Он видел тень под глазами. Он чувствовал, как дрожат мышцы от переутомления, которое было не физическим, а душевным. Он остановился. Его руки всё еще лежали на моих бедрах, и этот жар был почти невыносимым, но он не сделал больше ни одного движения. Его взгляд, теперь уже глубокий и бесконечно печальный, встретился с моим. — Не сегодня, Аяна, — прошептал он, и в его голосе было столько подавленной страсти и одновременно чистого, рыцарского благородства, что у меня перехватило дыхание. Он осторожно подхватил меня под спину и уложил на кровать, накрыв тяжёлым одеялом, пахнувшим им — смесью пота и древесного аромата, тёплой грубости его кожи. Воздух в комнате, казалось, застыл окончательно и превратился в густой наэлектризованный эфир. Пол не сдавался наступающему забытью; прежде чем окончательно отпустить меня и уйти в сон, он потянулся ко мне. Поцелуй его не был похож на яростные, обжигающие столкновения, что случались между нами раньше. Это был горько‑сладкий поцелуй, пропитанный невысказанными обещаниями и тихой мольбой. Его губы, горячие и мягкие, едва касались моих, словно он боялся разрушить ту хрупкую тишину, которую мы с таким трудом сколачивали. Это был поцелуй‑прощание с тяжёлым днём и поцелуй‑приветствие нашей общей ночи. Когда он отстранился, его глаза — два янтарных омута в полумраке — в последний раз внимательно исследовали моё лицо. Убедившись, что я в безопасности, он осторожно откинул одеяло в сторону. Матрас прогнулся под его весом, когда он лёг рядом; затем его тело, тяжёлое и ровное, устроилось рядом со мной. Его рука собственническим жестом легла мне на талию, мгновенно притянув к себе. Между нами не осталось ни дюйма свободного пространства. Я чувствовала его всем телом — от кончиков пальцев до бешеного ритма сердца, который постепенно замедлялся, подстраиваясь под мой. Пол начал медленно гладить меня по голове. Пальцы, привыкшие к грубой силе, теперь скользили с поразительной нежностью, перебирая пряди волос и успокаивая каждое натянутое волокно нервов. Эти монотоннве ритмичные движения действовали гипнотически. Тьма за окном перестала казаться угрожающей — она стала фоном для его тепла, мягкой барьерной занавесью между нами и миром. — Спи, Аяна, — прошептал он мне прямо в макушку. Его дыхание опалило кожу, и я, наконец, закрыла глаза, позволяя себе соскользнуть в бездну сна. Полностью расслабившись. Он ждал. Я ощущала это сквозь пелену проваливающегося в сон сознания — он не позволял себе отключиться, пока моё дыхание не стало глубоким и ровным. Лишь убедившись, что я окончательно во власти сновидений, Пол позволил себе расслабиться. Он устроился поудобнее, не разрывая нашего тесного объятия, и последовал за мной в царство Морфея. Прошло время. Луна вышла из‑за туч и на мгновение осветила комнату призрачным серебром. Пол и Аяна спали, переплетённые так крепко, что казались единым существом. Теперь голова Пола покоилась у девушки на груди; в этом жесте было столько доверия и уязвимости, что сложно было поверить — стальному воину, как он, — в такую беззащитность. Здесь он не был воином. Он был просто мужчиной, нашедшим свой якорь в безграничном море. Аяна во сне инстинктивно обхватила его руками, прижимая ближе к себе, словно пытаясь защитить мужчину от всего мира. Его руки всё ещё покоились на её талии, даже во сне продолжая сжимать её, удерживать. Это было их безмолвное соглашение, запечатлённое в мышцах и костях: не отпускать. Никогда. В тихой комнате, пропитанной запахом хвои и теплом двух волчьих сердец, время словно замерло. До битвы с Вольтури оставалось три недели, но сейчас, в объятиях друг друга, они были бесконечно далеки от крови и боли. Они были голыми перед судьбой, и в этой абсолютной честности заключалась их общая победа. Они спали, согревая друг друга дыханием, и единственный звук, нарушавший тишину, — их синхронный, мощный пульс, один на двоих.