Серия 5. Лгибдо, русалки и пианино

      — Ридобу, посмотри мою историю, — язык Лгибдо выделывал разные фигурные фигуры в воздухе.       — Не хочу, — отвечал я ему.       — Посмотри, — настаивал он.       — Ты же тоже видишь нити, вот и смотри сам, — отнекивался я от красного языка.       — А я тогда твою историю посмотрю, — предложил он мне и загоготал.       «Так себе сделка», — подумал я.       — Ты же всё равно не расскажешь, — бросил я ему.       — А если расскажу? — Лгибдо явно что-то замышлял.       — Ты? — я удивился такой щедрости со стороны Лгибдо.       — А ты посмотри и узнаешь всё, — отвечал мне красный язык, который тут же исчез.       «Посмотри. Хм, а может, и правда посмотреть?» — такая мысль закралась у меня, когда я чистил один длинный рог и один истёртый.       — Ты узнаешь, что такое пианино… — еле слышно раздалось эхо от голоса Лгибдо.       — Пианино, говоришь. Что ж, попробуем.       Покончив с чисткой, я открыл свои красные глаза-руки и дотронулся до земли.       Минута, другая, и вот уже чёрная река запульсировала под моими руками. Схватив нить, я удивился, что она была не чёрной, как обычно, а серебряной.       Нить побежала по моей руке в сторону мозга, но я уже успел посмотреть всю историю.

***

      Невысокая худая девочка с длинными чёрными волосами шла вдоль берега. Она собирала ракушки и камушки, пока вдруг ей на глаза не попалась ярко-красная чешуйка, переливающаяся серебром.       — Отлично, для Старика как раз, — сказала девочка звонким голосом и подобрала её.       На улице была уже давно ночь, яркая кровавая луна светила на небе, даря ощущения тревоги и какой-то безысходности.       Морскую тишину немного разбивал мелодично-горестный голос девочки, которой было не больше шести лет:       — Раз и два, и три, и пять вышел Тони поиграть, вдруг русалка выплывает, прямо к Тони подплывает, раз и два, и три, и пять, больше Тони не видать, Тора смотрит вдаль морскую, пряча слёзы на глазах. Раз и два, и три, и пять, где же Тони обитает, раз и два, и три и пять, больше Тони не играет, раз и два, и три и пять только смерть в морской пучине тихо прячется в тиши, раз и два, и три, и пять, больше Тони не видать.       Так она и проговаривала, не смотря на море.       А в море в это время русалка, которая была изгнана из стаи, сегодня должна была выйти на берег и исчезнуть в красно-холодном свете луны.       «Не хочу», — яростно думала русалка, когда серебро её нитей потихоньку начинало из неё выходить. «Почему я? Почему я???!!! Ненавижу!» — крик русалки раздался скрипучим звоном, и бесшумные волны, что недавно неслись барашками к берегу, завибрировали и поднялись, несясь прямиком к месту, где стоял ребёнок с длинными чёрными волосами.       Девочка замерла, волны дошли до неё, так же как и печальный голос таинственного существа.       — Нашла!!! — девочка крикнула и, дёрнувшись, помчалась в сторону моря.       Она занырнула и стала плыть на глубину.       «Только не уплывай, только не уплывай!» — молилась девочка про себя.       Она всё плыла и плыла, пока её глаза не заметили серебро хвоста и ярко-красную чешую.       Она попыталась ухватиться за хвост, но русалка была подводным жителем, и одно движение — и вот она уже далеко от девочки.       — Стой! — заорала девочка в воду, не обращая внимания, что вода стала проникать в её нутро, она должна была схватить русалку, чего бы ей это ни стоило.       Девочка стала тонуть, но её глаза заметили нить, и, схватив её, девочка пошла ко дну.       Русалка смотрела на это странное человеческое существо.       Она не любила людей.       Люди были существами, которые делали всё не так. Ловили русалок, съедали их плоть в надежде, что станут бессмертными, но только становились монстрами. Ведь русалки — это не просто мясо, это целая раса, которая жила по своим законам, которая могла стать человеком или же подарить свою нить, чтобы человек жил вечно.       Но сколько себя помнила русалка, она не видела такого, чтобы из союза человека и русалки получалось что-то нормальное.       Всегда-всегда было что-то не так.       Она вспомнила, как давным-давно полюбила человека. И как этот человек полюбил её. Но он отказался принять её нить и в итоге умер. А она не захотела быть человеком и в итоге уплыла.       И теперь она должна стать единой с красной луной.       Да что за бред! Она этого не хочет. Она хочет жить!       И снова во всём виноваты эти люди! Зачем, ну зачем она снова полюбила человека? И теперь должна нести за это наказание, должна навсегда раствориться в красном свете.       «Глупые человеческие существа», — так она думала, пока сама не попала в ловушку к такому человеку.       Стая отреклась от неё. Она отдала своего ребёнка человеку. Ракушка, что была с ней, теперь находится у человека. Стая узнала, и вот сегодня в красную луну она должна понести своё наказание за одну потерянную русалочью жизнь.       — Ненавижу! — крикнула русалка в воду, и вибрация дошла до девочки.       Она открыла глаза и протянула руку в сторону русалки, а затем закрыла, и последняя капля воздуха вышла из нутра человеческого ребёнка.       Русалка смотрела на это существо и на свой серебряный хвост, который становился всё более и более прозрачным, и поплыла за ребёнком.       На берегу русалка смотрела на мокрую девочку, которая выплёвывала воду и держала в руках серебряную нить.       Когда она отплевалась, то, убрав свои длинные чёрные волосы, встала и подошла к русалке.       — Ты не видела Тони? — спросил такой чарующий и нежный голос.       Девочка смотрела бездонными карими глазами, и не было в них страха, только одна бесконечная горечь.       — Ты меня не боишься? — спросила русалка.       Серебряный хвост хоть и становился прозрачным, но от этого не становился меньше.       Огромные руки и торс, покрытые чешуёй, плоская грудь и волосы-водоросли.       Чёрный плавник и серебряный хвост были размером почти что с касатку.       Бездонные чёрные глаза, вытянутое лицо, длинный подбородок, длинный нос, глаза без ресниц, тонкие губы и огромный лоб.       Открыв рот, девочка увидела ряд острых зубов.       — Ты не видела Тони? — не обратив внимание на вопрос русалки, повторила она.       — Кто такой Тони? — спросила русалка скрипучим голосом.       — Мой брат. Он уплыл, я думаю, он уплыл с русалками, — нежный голос девочки ласкал слух русалки.       — Если ты мне отдашь свой голос, я тебе расскажу про Тони, — отвечала русалка.       — Забирай, — ни секунды не раздумывая, сказала девочка.       Русалка стала смотреть в глаза ребёнка. Такая решительная и такая печальная.       — Как тебя зовут? — спросила она у неё.       — Тори, а тебя как зовут?       — Гва́но, — звук скрипучего голоса русалки каплей упал в морскую тишину.       Русалка молчала и продолжала смотреть на девочку. «Если она так легко согласилась отдать голос, так, может, она согласится и нить свою отдать», — так думала Гвано и задала вопрос:       — Тори, ты же видишь мою серебряную нить? — Тори кивнула. — А я вижу твои оранжевые нити. Я должна раствориться в красной луне, но если ты дашь мне одну свою нить, а сама заберёшь мою серебряную, то тогда ты узнаешь, что стало с Тони, — русалка смотрела на девочку с именем Тори и чудесным голосом.       — А голос тебе нужен? — спросила Тори.       — Нет, но я тебя предупреждаю: моя нить изменит тебя так же, как и твоя — меня. Как это будет, я не знаю, но что точно тебе могу сказать — ты узнаешь, что с Тони.       — Этого достаточно, — отвечала эта девочка совершенно по-взрослому.       — Никому никогда не рассказывай обо мне, — сказала Гвано, глядя в решительные глаза Тори.       Красная луна светила всё ярче, хвост русалки становился всё неяснее и неяснее.       Русалка открыла свой рот, и чёрная вода стала течь из него. Она взмахнула рукой, и Тори оказалась рядом с ней. Стоя под чёрной водой, Тори видела, как из её глаз выходит оранжевая нить, она вытекала и втекала в почти уже ставший прозрачным чёрный плавник Гвано. А серебряная нить, что выходила из груди Гвано, втекала в грудь маленькой девочки.       Чёрная вода закончилась так же, как и свет от красной луны.       Снова луна засияла серебром, и русалка, что недавно должна была раствориться, смотрела на девочку красными глазами, плавник её стал серебряный, а чешуйки приобрели оранжевый отлив.       — Спасибо, — произнесла русалка мелодичным голосом и, резко оттолкнувшись, погрузилась в море.       На берегу моря сидела девочка. Закрыв глаза, она тихо шептала скрипучим хриплым голосом:       — Раз и два, и три, и пять вышел Тони поиграть, вдруг русалка выплывает, прямо к Тони подплывает, раз и два, и три, и пять, больше Тони не видать, Тора смотрит вдаль морскую, пряча слёзы на глазах. Раз и два, и три, и пять…

***

      — Эй, Гвано, подыграй мне, — сказал скрипучий голос Тори русалке с красивыми чертами лица, которые когда-то принадлежали Тори.       — Что ты хочешь? — спросил певучий голос.       — Напугать тех троих пацанов, — Тори указала пальцем в сторону трёх мальчишек, которые издевались над четвёртым, отталкивая его всё ближе и ближе к морю.       — Тебе голоса будет достаточно, — хихикнув, сказала Гвано.       — Нужно эффектное выступление, — весело проговорила Тори. — Добавь мне немного своего хвоста.       И так вдвоём — девочка и русалка — подплыли к берегу. Лунная дорожка озаряла девочку с серебряным хвостом.

***

      — Гвано, помоги! — хрипел голос Торы, когда второй шторм обрушился на них, и она с бочкой на спине плыла в этой чудовищной буре.       Время шло, силы покидали огромное тело Торы, пока вдруг в воде не заблестел оранжевым светом серебряный хвост русалки.       — Тори, — тихо пропел волшебный голос, — давно не виделись.       И русалка, взяв в свои могучие руки Тору с бочкой, поплыла в сторону берега.

***

      Когда Гвано доплыла до Тори, уже было слишком поздно: левая рука была поражена гибенусом — паразитом, что обитал в морских водах. Спастись от него было невозможно: он поселялся в теле и забирал потихоньку себе волю владельца, и ядро, что всегда знало, как можно спастись, начинало метаться в теле хозяина.       Гвано взяла тело Тори и, открыв свой рот с острыми зубами, отгрызла до плечевого сустава левую руку Тори.       Оставив её на скалистом берегу, она позвала старика своим чарующим голосом.       — Русалка! — крикнул старик Оззо, но, когда спустился, увидел только безрукое тело Торы.

***

      — Эй, Лгибдо, так это ты был тогда? — вернув серебряную нить в чёрный поток, сказал я в никуда.       В ответ только послышался громкий смех.       — Спасибо, — проговорил я, смотря на свои руки-глаза. — Лгибдо, а ты помнишь свои жизни? — спросил я у него.       — И да, и нет. Так же, как и ты, — ярко-красный язык появился и облизал мой стёртый рог.       — А что такое пианино? — спросил я у него.       — Да уж, сколько ты живёшь, сколько ты помнишь, а эти свои жизни всё никак не можешь вспомнить, — отвечал Лгибдо как-то уж очень по-доброму.       — Зачем ты хотел, чтобы я посмотрел твои жизни? — я помнил ту свою жизнь. Я много что помнил. Но чаще всего это не имело никакого значения. Я искал свои осколки там, где когда-то застрял. — Лгибдо, мы же с тобой одинаковые, — проговорил я.       — Нет, Ридобу, мы с тобой разные, — отвечал мне красный язык, продолжая лизать мой рог.       — Разные… Почему разные? — подняв руку, я стал чесать язык Лгибдо.       — Ты хочешь закончиться. А я — нет, — прогремел его голос.       — Ты разве не собираешь свои части? — из моего красного глаза стала течь чёрная вода.       — Нет, я не ищу свои осколки, — бросил он и исчез.       Моя рука стала трогать воздух, и чёрная вода всё выливалась и выливалась, пока я не погрузился полностью в неё.       Яму, Скогу, Кихельрон — то, что существует здесь. А когда я в другом мире, то существует другой мир. Получается, всегда всё существует.       — Эй, Лгибдо, — крикнул я в воду, — что такое пианино?       Огромная бесформенная пасть заглотила меня, и вот я уже держу другую серебряную нить, которая так и норовит проникнуть в мой мозг.

***

      — Да чтоб тебя, козлина! — орала невысокая мокрая фигура с бритым ёжиком. Голос был настолько сиплым, что было неясно, это парень или девушка. — Обмудок, блядь, ты какого хуя прыгнул? — прохрипел голос, стуча зубами.       Парень, что только что решил спрыгнуть с Обуховского моста в октябрьскую холодную ночь, также сидел на асфальте, и его зубы отбивали чечётку.       — Пошёл ты на хуй, — отвечал парень, который только что спрыгнул с моста.       Чёткий хруст в носу, который услышал парень после того, как послал того куда подальше, дал ему понять, что его пожелание идти в эротическое пешее не понравилось адресату.       — Больно, блядь, — прогундосил парень теперь уже со сломанным носом.       Тот, кто сломал нос, поднялся и протянул руку.       — Пошли, Осаму недоделанный, — сказал хриплый голос и посмотрел так, что парень, который только что спрыгнул с моста, решил пойти с ним.       Парень схватился за руку, и вот уже два человека шли вдоль набережной реки Фонтанки.       Было холодно и стал идти небольшой снег, который через мгновение превратился в снегопад.       — Ебучий снег, — зло выплюнул человек, который вытащил парня из реки.       Парень со сломанным носом посмотрел на этого невысокого злого парня.       — Тебя как зовут? — спросил он, дрожа всем телом.       — Ангел, блядь, хранитель твой, — пробормотал он.       — Тогда уж скорее вредитель, а не спаситель, — прогундосил сломанный нос.       Но парень на это ничего не ответил.       Так они и дошли до Театральной площади.       Как только они перешагнули порог квартиры, хозяин стал скидывать с себя одежду рваными движениями, и вот уже в одних трусах прошагал в ванную.       Оказалось, что парень — девушка.       — Ничё се, — присвистнул сломанный нос.       Он тоже стал с себя стягивать одежду и, организовав себе самовольную экскурсию по квартире, прошествовал в комнату, где залез в шкаф и вытащил оттуда свитер и штаны.       Натянув всё это на себя, он пошёл на кухню. Одинокий чайник стоял на плите. Налив воды, он зажёг огонь и стал ждать, когда она закипит.       — Друня, — гаркнул хриплый голос, и в дверном проёме нарисовалась фигура теперь уже девушки. — А тебя, суицидник, как зовут? — внимательно смотря на него, проговорила Друня.       — Микки, — отвечал сломанный нос.       Друня прошла к холодильнику и стала рыться в морозилке. Достав лёд, она завернула его в полотенце и поднесла к носу Микки.       — Держи.       — Спасибо.       Микки наблюдал за движениями Друни и думал, зачем она полезла в холодную октябрьскую воду за ним.       — Эй, ты зачем меня спасла? — спросил он с потухшим взглядом.       — У меня не получилось, поэтому не хочу, чтобы у кого-то другого на моих глазах получилось, — отвечала она, взяв в руки пачку «Оптимы», достала сигарету, поднесла её к огню и закурила. — Будешь? — протянула она сигарету Микки.       — Я такое дерьмо не курю, — ему стало любопытно, что же за такой экземпляр эта Друня.       — И то верно, — бросила она и потушила окурок.       — А ты чего, тоже хотела себя прибить? — спросил он, встав в поисках кружки и заварки.       Друня открыла шкаф, достала чай и чашки.       — Не твоё собачье дело, — сказала она, заваривая чай. Руки при этом у неё дрожали.       — Ты наркоша? — спросил Микки у неё.       Друня подняла на него глаза и, взяв чашку с кипятком в руки, вылила ему на голову.       — Блядь, сука, ты ёбнулась? — заорал Микки.       — Ага, ёбнулась, — Друня не отводила свой мучительно-тяжёлый взгляд, пронзая Микки до его нутра. Он поёжился и первым отвёл глаза.       — Спать будешь в комнате рядом с кухней, — сказала она, выходя из кухни.

***

      Микки жил уже как месяц у Друни. Готовил, убирал, стирал, ходил за продуктами и слушал бесконечные лекции по химии от хозяина квартиры.       — Пошли в Мариинку? — как-то предложил Микки, когда, смотря в окно на падающий снег, ему стало невыносимо душно от своей жизни.       — На тот свет хочешь? — спросила Друня, даже не поднимая свою бритую голову от очередного учебника по химии.       — Откуда ты знаешь? — удивился он.       — Мы с тобой одинаковые, — прохрипела она.       — Нет, Друня, мы с тобой разные, — Микки не хотел быть похожим на Друню.       Человек, который вызывал у него разные чувства, но все они были скорее неприятными, чем положительными.       — И как ты пришёл к такому выводу? — Друня подняла наконец свою голову.       — Я бы не стал спасать тебя, — сказал он и вздрогнул, когда Друня хищно осклабилась и щёлкнула зубами.       — Буду благодарна, — бросила она и снова уткнулась в учебник.

***

      В Мариинке было душно, тускло и кисло.       Сев на свои места на галёрке, Микки и Друня одновременно достали бинокли и уставились на сцену.       — Почему Шопен? — на ухо прошептал Микки.       — От него легче становится, — сказала на это Друня.       «Хм, легче, значит», — подумал Микии и стал слушать ноктюрн номер один, опус сорок восемь, до минор.       Слушая фортепианную музыку, Микки погружался в свои воспоминания.       Брат Микки, Ник, был его братом-близнецом.       И вот всего лишь три месяца назад Ник покинул этот мир. У Ника всегда было слабое сердце, и так случилось, что на их день рождения сердце Ника остановилось.       В тот момент сердце Микки перестало биться.       Он не мог сказать, любил ли он своего брата, скорее — он не видел смысла жить без брата.       Они были словно один человек. Две половинки. Никто им был не нужен. Но теперь у Микки нет больше брата, нет его половинки. И это стало настолько невыносимо, что он ушёл из дома, бродил, пока не дошёл до моста. Тогда ему показалось замечательной идеей сброситься.       Ещё чуть-чуть — и он окажется рядом с братом.       Только вот его планам помешала Друня.       Чёртова Друня. Которая никогда ни о чём не спрашивала. Просто протянула руку, а потом сломала ему нос.       Живя с ней, Микки испытывал и дискомфорт, и что-то типа восторга.       Странная девушка, с маниакальной любовью к химии. С лёгкостью лезла в драки и с такой же лёгкостью протягивала руку помощи.       Курила как паровоз, материлась как строитель, и ела как настоящий великан.

***

      — Я от тебя съеду, — сказал Микки, когда они вышли из Мариинки.       Шёл снег, фонари горели, освещая снежные дорожки.       — Ага, — только и ответила Друня.

***

      Двадцать седьмого декабря, когда Микки уже не жил у Друни, он вспомнил, что оставил у неё старую пластинку с концертом для двух труб Вивальди. Он её купила у перекупщика.       Ники так сильно любил этот концерт, говоря, что это их история, что эти две трубы — Микки и Ник.       Ключ заскрипел в дверном замке, и вот Микки заходит в коридор.       Что-то странное было. Вроде всё как обычно, но какой-то печальный холод обрисовался в тёмных углах этой старой квартиры.       — Друня! — крикнул Микки.       Не услышав ответ, он, разувшись, пошёл по узкому коридору в большую комнату, где обитала Друня.       Открыв стеклянную дверь, он замер. Окна были распахнуты, через старую потолочную балку была перекинута верёвка, а на другом её конце болталось тело Друни.       Микки стоял и не мог пошевелиться.       На улице раздался лай собаки, и, вздрогнув, Микки очнулся и подбежал к висящему телу.       Он подхватил её, стал стягивать верёвку, плача и почти что крича:       — Друня! Друня! Нет! Нет! Что же ты наделала! Пожалуйста,  Друня, нет!       Схватив на руки Друню, он побежал на улицу, стал кричать о помощи, и вот уже кто-то вызвал скорую, и они едут в больницу.

***

      — Эй, Микки, ты же сказал, что не стал бы спасать меня, — еле слышно прошептал слабый голос Друни в тёмной больничной палате.       Микки вздрогнул. Поднял на неё свои глаза.       На него смотрели две бездны. Одинокие и бесконечно недостижимые. Уставшие и давно ничего не ждущие.       — Прости, Друня, прости, — только и смог он проговорить.       Но Друня на это ничего не ответила.

***

      — Вот, значит, что такое пианино, — проговорил я тихо. Нить, что бежала по моей руке, давно уже была в чёрной реке, и только мой невидящий взгляд застыл на бесформенном силуэте Лгибдо. — Мы с тобой одинаковые, — тихо прошептал я, трогая ярко-красный язык Лгибдо.       Но только услышал громкий смех последнего.