Серия 9. Части тела

      — Слушай, а будут ли вообще у тебя ещё какие-то идеи? — Лгибдо смотрел на меня всеми своими красными глазами, его ярко-красный язык полностью вышел из его бесформенного рта и доставал до его ног — если бы они у него были.       — Что ты имеешь в виду? — мне проще было сделать вид, что я ничего не понимаю. Да и зачем мне было его понимать? Раздражение стало моим постоянным чувством. Оно стало меня преследовать, что я перестал просто обращать на него внимание.       — Ты думаешь, я тупой? — Лгибдо аналогично мне выглядел раздражённым.       Мне не хотелось ему ничего отвечать. Мне в целом всё осточертело. Треснувший рог треснул уже как херово количество времени назад; ирисы в душе завяли; вопросы как были, так и висели тяжёлой невыпавшей каплей в воздухе, а я всё больше и больше становился серым.       — Ты решил остаться? — Лгибдо снял с себя чёрный плащ, и предо мной предстал невысокий человек с чёрными короткими волосами, чёрными глазами, длинными руками и ногами, с длинным торсом, но при этом совершенно невысокого роста. Он смотрел на меня устало и без какого-либо интереса.       — Так же, как и ты, — он, быть может, и смотрел на меня без интереса, но я слишком его хорошо знал. Время,что мы провели вместе, было нашим временем. Было моим и его. Мы с ним были одним целым, чтобы он там ни думал и ни воображал.       Лгибдо смерил меня впервые оценивающим взглядом. Он хотел по старой привычке рассмеяться, но на нём не было чёрного плаща, а значит, его рот — это просто рот, а не маска из ярко-красного языка, а значит, смеяться — это показать свои чувства. А я ждал.       Я готов был ждать вечность. Мне нужно было это. Так же, как и ему.       Он замер с искривившимся в кривой усмешке ртом, вперил в меня свои чёрные внимательные глаза и медленно прикрыл веки так, словно они враз потяжелели и стали ему неподвластны.       Ещё мгновение и он бы исчез. Но я не дал ему этого сделать, схватив его за чёрный длинный плащ, который так некрасиво валялся у его ног.       — Не уйдёшь, Лгидбо. Хватит меня дурить! — мой голос звучал холодно, наверное, даже слишком холодно. Не надо было с ним быть таким, но я не мог иначе. Меня трясло, меня это раздражало.       — Отпусти! — его голос сорвался в неприятный крик.       Я держал край его чёрного плаща, и из моих рук стала вытекать чёрная вода.       — Не смей, — тихо, угрожающе прозвучало где-то из области его груди.       Но мне было всё равно.       Плевать я хотел на его запреты.       Плевать я хотел на его нежелание.       Плевать я хотел на его веру в то, что он другой.       Мне было совершенно плевать.       — Ты же всегда так сильно хотел смотреть свои жизни, — почти с издёвкой сказал я, — так получай.       Лгибдо смотрел на меня теперь, уже совершенно не скрывая своей ненависти.       — Ты думал, за столько времени, я не пойму? Ты что, совершенно не верил в меня? — моя рука как-то очень печально выглядела на фоне его чёрного рваного плаща. Я выглядел как-то совершенно разорвано.       «И почему так?» — глупый вопрос возник в моей голове с поломанными рогами.       — Не надо, — еле слышно произнёс Лгибдо.       Но нить, что тянулась из меня к нему, уже не слышала его просьбы, а только легко и так красиво занырнула в его чёрный рваный плащ и, глухо блестя, понеслась к его мозгу.

***

      Запястье       Бег всегда мне помогал. Помог он мне и в этот раз.       Когда, возвращаясь домой поздно ночью в свою тихую пустую квартиру, я легла спать, то я чувствовала, что завтра — а точнее, уже сегодня — будет не так, как было.       Утром, собираясь на работу, стоя в ванной перед зеркалом и нанося самый лучший дневной крем, который обещал меня сделать красивой, юной, свежей, блестящей, настоящей женщиной, я думала о том, что сказал мне вчера Мо́рито.       — Сая́но, давай жить вместе, — сказал он, сидя в кафе и допивая свой чёрный кофе.       Морито — молодой человек. Ему было двадцать лет. Он был долговязый. Худой, с тонкими руками и синими венами. У него были белые длинные волосы.       Обнажённые худые запястья Мориты светились какой-то дикой красотой. Если бы у меня спросили, за что я полюбила его, то мой ответ звучал бы так: за его запястья.       У меня всегда была большая слабость к рукам, особенно к запястьям. В них было что-то магическое, что-то, что заставляло смотреть и смотреть. А его запястья — это был отдельный вид искусства. То, что должно быть запечатлено. Оно и было запечатлено.       Мной.       Я бесконечно рисовала эти изгибы, эти едва уловимые линии. Эти тонкие, почти что прозрачные волоски на его руках.       Его долговязая неуклюжая фигура застыла в моей памяти.       Почему только она? Почему я не могу вспомнить моменты, когда он танцевал?       В зеркале на меня смотрело лицо женщины, которой исполнилось тридцать семь лет.       Высокая, грузная, с чёрными проницательными глазами, тонким носом и чувственными губами.       Женщина, которая имела слабость в виде тонких нежных рук.       Покончив с тем, что называется «навести красоту», я выхожу из дверей своей квартиры.       В течении дня не было ни одного звонка от Морито, и я поняла, что больше его не увижу.       И не потому, что он отказался от своих слов, а просто потому, что было что-то, что остановило его.       Странная женщина, которая была его то ли матерью, то ли тётей, никогда мне не нравилась.       Но именно она меня нашла через две недели, когда я окончательно убедилась, что Морито больше никогда не появится.       Она не разговаривала. У неё была протезированная рука, и самое главное — это её глаза.       Смотря в них, я видела себя.       Вот бывают же параллельные миры. И вот в этих мирах каким-то чудом ты встречаешь своего двойника (?) Но двойник ли это?       Мы были с ней разные. И мне казалось, что её не должно было быть в этом мире. Что именно в этом мире должна быть я. Но что-то сломалось. И так получилось, что мы обе оказались здесь.       Я думаю, что она почувствовала то же самое, что и я.       Тогда она мне протянула письмо в конверте и небольшой мешочек. Долго смотрела на меня, а затем, отодвинув стул, не оборачиваясь, вышла из кафе. Но стоило ей только переступить порог, как она исчезла.       Было ли это видением? А может быть, я просто так сильно страдала, что мой ум тронулся?       Сорвавшись с места, я выскочила следом за ней. Но никого не было.       Официант в кафе сказал, что была только я.       Но откуда у меня в руках был конверт?       На нём было написано: «Для Саяно». Это был почерк Морито. Открыв конверт, я стала читать:       «Дорогая Саяно, ты меня прости, пожалуйста, что тебе приходиться это читать.       Если бы я не умер, то ты бы никогда не получила это письмо, но ты его читаешь, и значит, что Ма тебе его отдала.       Я знаю, что тебе Ма не нравится, но вы так с ней похожи, что я не мог не попросить её об этом одолжении.       Ты вряд ли с ней когда-либо ещё раз встретишься. Я сам не знаю почему, но мои ощущения обычно никогда меня не подводят. Впрочем, как и сейчас.       Саяно, когда я тебе предложу жить со мной, я не обманываю тебя, я действительно хочу этого. Просто, как видишь, не суждено нам с тобой пожить.       Спасибо за те рисунки. Я никогда не думал, что могу быть настолько прекрасен.       Спасибо, что открыла для меня этого меня.       Саяно, есть множество способов сказать, что родилась любовь и что ей хочется поделиться.       Твой способ залил в меня какой-то удивительный свет.       Спасибо тебе за это.       До встречи когда-нибудь».       Прочитав его несколько раз, я заказала ещё один чёрный кофе и стала тихо прихлёбывать его.       Вечером, переодевшись в спортивную форму, я вышла на улицу и побежала.       Моя пробежка всегда была одинаковой. Но в этот раз я хотела чего-то нового.       Свернув за угол, вдалеке виднелся мост. Мост, который я множество раз проходила, но по которому ни разу не пробежала.       И теперь я совершаю этот акт, который должен будет провести черту в моей прошлой жизни. Саяно, которая любила Морито, которая любила его тонкие запястья.       И теперь та Саяно, которая больше никогда не сможет взять за руку этого странного, долговязого парня.       На мосту я остановилась. Луна ярко светила, её ночной холодный свет падал на мои руки. Подойдя к перилам, я дотронулась до них. Посмотрела вниз — там бурлила река. Такая чёрная, такая тёмная. Я ещё долго стояла и смотрела вниз, пока холод перил вконец не забрал остатки моего тепла.       В мешочке лежала ладьевидная кость.       На моей руке она занимала так мало места.       Такая чудесная, самая прекрасная кость, которую я когда-либо видела.       Посмотрев на луну, я закрыла глаза, поднесла кость ко рту и проглотила её.       Почка       Парень смотрел на себя в зеркало. У него тряслись руки. Под глазами были тёмные круги.       Огромные такие, как у панды.       Белая рубашка была заправлена в синие брюки, на ногах — кеды.       Руки никак не прекращали трястись. Сердце отбивало дробь. Холодный, липкий пот выступил на лбу и в подмышках.       Тяжело дыша, парень осел на кафельный пол.       — Вот бы сейчас Кира был тут, — тоскливо проговорил он и вздрогнул, когда дверь стала открываться и на пороге возникла долговязая фигура.       В туалете на четвёртом этаже обычно никого никогда не было. На четвёртом этаже были одни старые лаборантские, старая библиотека и выход на крышу. Девчачий туалет тут давно не функционировал, а мужской туалет работал только в одной кабинке —  остальные три просто стояли, создавая какое-то гнетущее чувство заброшенности.       Парень хотел было подняться, но сильная дрожь в теле не давала ему этого сделать.       — Э-э-э, — неуверенно протянул вошедший парень, — тебе, это… помощь нужна? — парень выглядел несуразно, а когда ещё и голос свой подал, то вообще сложилось ощущение, что они в каком-то глупом розыгрыше.       Парень на кафеле не хотел, чтобы ему помогали, он хотел, чтобы тут оказался Кира, но тут был только этот длинный незнакомец.       Незнакомец стоял, не зная, то ли ему выйти, то ли остаться, и так и переминался с ноги на ногу.       — Ты чего забыл в этом туалете? — дрожь стала ещё сильнее, но парень не хотел, чтобы это заметил вошедший, но, увы, тот уже сделал к нему шаг и присел на корточки. Он протянул руку и дотронулся до его лба.       — Это, э-э-э… Давай, это… Я тебя, что ли, в медпункт отведу, это… — парень так часто говорил «это», словно других слов не было. — Я, это… Слава, — проговорил парень и стал помогать подняться сидящему на кафеле бледному парню.       «Кирилл», — хотел произнести парень с кругами под глазами, но не смог и молча погрузился в темноту.       Когда Кирилл открыл глаза, то не увидел привычного медпункта, а увидел привычную больничную палата городской больницы номер семнадцать.       — Здравствуй, здравствуй, дорогуша, — Антонина Петровна, широко улыбнулась и похлопала Кирилла за его худую руку, — Что у нас сейчас с тобой, мой дорогой? Как ты себя чувствуешь? — Антонина Петровна была его лечащим врачом с тех самых пор, как ему исполнилось тринадцать лет.       Именно тогда у него обнаружили врождённый порок сердца. Нужна была операция, нужна была пересадка, но всё это время Кирилл каким-то чудом не умирал и продолжал жить без такого ему необходимого сердца.       — Антонина Петровна, а Кира не приходил? — с надеждой в глазах произнёс Кирилл.       Антонина Петровна только тяжело вздохнула и не стала ему ничего на это отвечать.       Кирилл и так понял, что Кира не будет больше приходить.       Новоявленный брат, который ворвался в его жизнь, неожиданно огорошив его самой настоящей надеждой, и вот уже как две недели ушедший и не выходящий на связь.       Кирилл очень хотел верить, что Кира вернётся, что он просто уехал по делам.       Но интуиция ему подсказывала, что Кира уехал не по делам, а уехал насовсем.       И что ему, Кириллу, нет смысла ждать своего брата.       Да и вообще, как можно было поверить в такую сказку? Кирилл сам на себя злился.       У Кирилла был только отец — мать давно умерла, он её совсем не помнил. С отцом у него были достаточно натянутые отношения, и когда в тринадцать лет Кирилл попал в больницу, то отца рядом не было, была его соседка тётя Надя, а затем уже и его постоянный врач — Антонина Петровна.       Кирилл никогда не роптал на свою судьбу. Словно знал заранее, что так и должно быть.       Хотя иногда он очень сильно хотел жить.       Но в его картине мира уже давно не было такого, как планы на будущее.       Сегодня ему было семнадцать лет. Он учился в школе, в самой обычной городской школе. Учился средне, нигде не выделялся.       В спорте никогда не участвовал.       В школе у него не было друзей. Он не хотел никого заводить. Постоянное ощущение близости смерти никогда его не отпускало, и он никак не мог себе дать разрешение завести друзей.       — Э-э-э, это… я тут, это… яблоки купил, — мысли Кирилла прервал вошедший Слава. Кирилл настолько сильно изумился, что поначалу даже подумал, что ему это кажется.       Но Слава был реальным, он сел на койку напротив Кирилла и стал чистить яблоки.       Кирилл наблюдал за ним, за его ловкими движениями рук. И как в результате в руках Славы образовались маленькие фигурки в виде кроликов.       — Ого, — удивился Кирилл и протянул руку, хотя взять это маленькое рукотворное произведение.       Слава протянул ему порезанное яблоко и как-то сконфузился.       Кирилл посмотрел на него внимательно.       Тощий, высокий, с короткими каштановыми волосами. Серые глаза на его лице совершенно ему не подходили — такие красивые, с заострёнными к внешним уголкам краями, с длинными пушистыми ресницами, такие, словно они перешли к нему с чужого лица.       Нос длинный с горбинкой, тонкая нить губ, острый подбородок — и редко-тощая, едва видимая шерсть покрывала его челюсть.       Он как-то понуро сидел и теребил в руках ножик.       — Ты это… то есть… как это…ну… — и замолчал. Он явно не обладал даром красноречия.       Но Кириллу его совершенно не было жалко. Наоборот, ему он не понравился, и это его желание помочь Кириллу вызвало только чувство отвращения.       — Шёл бы ты отсюда, — с раздражением проговорил Кирилл.       Слава поднял на него свои глаза, а затем опустил, молча положил нож на стол, поднялся и бесшумно вышел из палаты.       Кириллу стало не по себе.       Он почему-то думал, что Слава что-то ему на это ответит. Хотя бы начнёт огрызаться.       А этот просто встал и ушёл.              Соломон Игоревич неутешительно смотрел на меня.       А мне даже и не надо было ничего отвечать. И так было ясно, что тю-тю.       Вариантов у меня не было. Доноров не было. И очередь моя была не скоро.       — Соломон Игоревич, а вы знаете мальчика, который в седьмой палате лежит? — спросил я у него.       Соломон Игоревич потёр устало свою переносицу и посмотрел на меня:       — Знаю, Слава, знаю. Что ты там решил ещё?       Мне нравился Соломон Игоревич — прекрасный был врач. В тринадцать лет я попал в аварию и лишился одной почки. Увы, но вторая моя почка оказалась не совсем здоровой. И теперь мне нужна было донорская — совершенно новая, хорошо работающая почка.       Но моя очередь была далеко. Мать моя с отцом оббегали все пороги, все инстанции, но, честно говоря, я их энтузиазм не разделял.       Мне казалось, что раз у меня такое случилось, то можно и не бегать никуда, а просто жить.       Мне нравилось жить. Мне нравилась осень, опадающие жёлтые листья. Мне нравилось молоко. И ещё я любил учиться. Только вот когда надо было с кем-то из ровесников заговорить, то я терялся и говорил, как дебил.       Увы.       Но даже тут я смирился и просто пытался разговаривать.       Пока не увидел Кирилла, который шёл по лестнице с совершенно бледным лицом.       Кирилла я знал давно. Только он меня не знал. Кирилл был очень нелюдимый. Мы с ним несколько раз пересекались, но, судя по тому, как он повёл себя в туалете, он меня не запомнил.       Значит, у Кирилла было слабое сердце.       — Соломон Игоревич, а вы можете провести анализы? Может, моё сердце ему подойдёт? — я смотрел на Соломона Игоревича и никак не мог понять его взгляд.       Он смотрел на меня своими карими глубоко посаженными глазами и хмурил кустистые брови.       — Слава, — начал он как-то очень поучительно, но продолжил совершенно иначе, — хорошо, проведу анализы.       Я улыбнулся и вышел из его кабинета.       Мне хотелось пойти в седьмую палату и просто посидеть рядом с Кириллом, но я ему не понравился, а мне не хотелось навязываться.       И я пошёл на улицу.       Был конец ноября, в середине декабря у меня день рождения — мне должно было исполниться восемнадцать лет.       Пятнадцатого декабря я проснулся оттого, что в окно кто-то стучался. И это было очень удивительно: мы жили на девятом этаже, и рядом даже не было ни одного высокого дерева.       Я откинул одеяло, поставил босые ноги на пол и уставился в окно.       Из окна на меня смотрело сердце.       Такое странное.       Я уже потом понял, что это сердце, а сначала я увидел длинное полотно: оно было не сильно красным, а какое-то бледное.       Когда я подошёл к окну, то заметил, что это полотно стало сворачиваться и приобретать форму сердца.       Открыв окно, я совершенно не почувствовал холода.       — Слава, я хочу жить, — проговорило это сердце моим голосом.       Я только кивнул.       — Ты завтра умрёшь, поэтому сейчас тебе надо проснуться и ехать в больницу — отдать сердце Кириллу.       Я заворожено смотрел на это своё и в то же время не моё сердце.       Проснулся, заправил кровать, написал письмо для родителей и тихо вышел из квартиры.       В больнице Соломон Игоревич сначала с удивлением посмотрел на меня, а затем огромная тревога появилась на его лице.       Мой вид был не самым здоровым.       — Соломон Игоревич, а можно провести сегодня операцию, чтобы сердце отдать Кириллу? — опухшими губами проговорил я.       Врач только кивнул и резко отвернулся.       Поэтому мне и нравился Соломон Игоревич: он любил всех нас, своих пациентов.       Хотел для нас лучшего.       Но иногда лучшее — это как сейчас.       Через два дня у меня должен был быть день рождения. Но я уже не доживу до него.              Когда Кирилл очнулся, было уже двадцатое декабря, три дня назад у его донора должен был быть день рождения.       Про это Кириллу рассказал другой врач, не Антонина Петровна, а Соломон Игоревич.       Он также рассказал, что у Славы не было почки и что он ждал свою очередь.       А ещё в ту ночь, когда должна была быть операция у Кирилла, ему приснился сон.       Но он про это никому не рассказывал.       Во сне к нему пришла долговязая фигура с серыми глазами, села на его кровать рядом с ним и, протянув руку, положила ладонь туда, где у Кирилла слабо билось его больное сердце.       И Кириллу стало очень тепло и спокойно.       Лодыжка       — И где этот чёртов храм? — каждый раз, когда Холоде́я затевала свою глупую авантюру, вписывались я, Холодея, И́бото и Ме́ркури.       Я остановилась. Вытащила карту и стала светить фонариком. Уже давно стало темно, и ни хрена ничего не видно, но мой энтузиазм не давал мне впасть окончательно в уныние.       Когда нас высадил водитель мини-автобуса у перекрёстка, то Ибото и Меркури сразу же повернули в сторону горы, Холодея же развернулась и пошла вниз к реке.       Мне оставался путь в сторону рабицы с колючей проволокой, за которой был лес.       Что ж — лес так лес.       Было около пяти утра, и до того, как сядет солнце, оставалось ещё куча времени.       У меня был рюкзак, в котором я тащила воду, карту, компас, фонарик, верёвку, нож, зачем-то я ещё взяла ножницы, спички, тетрадь с моими заметками, полотенце, четыре батончика, два банана и гранату.       Наш план был таков: кто первый найдёт храм, тот и должен будет его взорвать.       Легенда гласила, что в этом храме обитает дух Есиму́но и что он питается детьми.       В последнее полугодие в нашей префектуре стали исчезать дети. По телевизору говорили о том, что появился какой-то маньяк, который крадёт детей.       Но Холодея была полностью уверена, что это был делом рук местного духа Есимуно.       И мы почему-то ей поверили.       Вообще Холодея из нас четверых была самая умная. Казалось, она знает всё на свете. И про духа Есимуно, и про отца Меркури, и про моего брата Шу.       Мой брат Шу в прошлом году женился. Его жена была очень странной женщиной.       Первое, на что я обратила внимание, это то, что она была его старше лет на десять.Но почему-то никто из моей семьи на это не обратил внимание. Второе — у неё были очень странные глаза: иногда они словно куда-то съезжали, это всегда было неожиданно. Первый раз, когда я это заметила, очень сильно испугалась, но потом себе это объяснила своим минус семь зрением. Хотя позднее я ещё несколько раз это замечала за ней. И ещё у неё была удивительно серо-бледная кожа.       Сначала Холодея предположила, что жена моего брата — это вампир. И мы стали везде оставлять чеснок и кресты.       Потом, когда поняли, что это не работает, часто стали её таскать с нами в походы по утрам.       Но и солнце её не сожгло. Тогда же Холодея предположила, что жена Шу — это рептилоид.       Про них я вообще ничего не знала, но Холодея сказала, что это НЛО, которое живёт среди людей.       И теперь нам надо было придумать, как избавиться от жены Шу.       Брат сильно её любил, но я никак не могла взять в толк, что же такого в ней было, за что брат в неё влюбился.       Как-то мы сидели с ним во дворе, светил старый торшер, на который слетались ночные насекомые; дневная жара немного спала, и лёгкий ветерок обдувал наши потные лица.       — Шу, почему ты женился? — я смотрела на своего брата, который был на семь лет старше меня. Он был невысокий, плотный, даже немного полный, с короткими пальцами на руках, пухлые губы на его лице совершенно по-глупому смотрелись на нём. У него маленькие узкие глаза, тонкие бровки и такие же тонкие усики. Нос был самой невыдающейся частью на его лице. Зато уши торчали по обе стороны головы, создавая комичный эффект. Мой брат был некрасивым, но обаятельным. У него всегда было куча девчонок. И поэтому тот выбор, который он сделал, когда женился на этой странной женщине, был для меня совершенно неясным.       — Да разве нужны какие-то особые причины, чтобы жениться, Ри́нко? — брат держал в руках самодельный веер и обмахивался им.       — Конечно, Шу! Брак — это же партнёрство на всю жизнь, ты же должен был это понимать? — но когда я это произнесла, мне показалось, что мой брат как-то сник, словно что-то в нём закрылось.       — Ринко, ты просто ещё слишком молода, — мой брат посмотрел в мою сторону грустно, моргнул и стал подниматься. — Иди спать, Ринко.       Я смотрела на уходящего брата, ещё больше убедившись, что его жена — какое-то существо, которое его загипнотизировало. Она точно была не человек.       И вот сейчас, в полной темноте, я стою в лесу, свечу фонарём в карту, пытаясь понять, где я.       Я даже не заметила, как быстро прошло время, как село солнце и стало темно.       Я не устала за весь этот день, что было очень странно. Я даже не хотела есть. Мои батончики и бананы лежали нетронутыми.       Полгода, как стали пропадать дети — и как раз мой брат женился, как полгода.       Я и Холодея, Ибото и Меркури были полностью уверены, что жена Шу как-то ко всему этому причастна.       Холодея раскопала какую-то древнюю историю про духа Есимуно. Про храм До́ртито, в котором как раз и обитал этот дух.       Именно его мы решили найти и взорвать.       Наконец-то я стала понимать, где я, но тут в кустах что-то зашевелилось.       Я напряглась, почувствовала, как у меня по коже пошли мурашки.       Нож я держала за ремнём, и моя рука потянулась за ним — как из кустов, матерясь, вышла Холодея.       — Тьфу ты, напугала, — сказала я, светя на неё фонарём.       — Не свети, — подняв руку к глазам, проговорила Холодея.       Я убрала фонарь, стало темно, и мы с ней замерли, ожидая, когда наши глаза привыкнут к слабо освещённому луной лесу.       — Ринко, ты знаешь, я пока шла, думала о жене твоего брата, — мы с ней одновременно зашагали по тёмной тропинке. — И знаешь, что странно? Почему мы никогда не говорим её имени? — Холодея остановилась, повернулась ко мне и заглянула в глаза. — Ты можешь описать её? Ты помнишь, как она выглядит? Какой у неё рост, какой цвет волос, глаз? Она худая или толстая? А размер ноги? Ты помнишь её обувь? Мы же с ней так часто ходили в поход, но я вообще не помню, как она выглядит и как её зовут, — она замолчала и стала ждать от меня ответов.       Я задумалась. А ведь правда — я не могла ничего вспомнить про неё. Хотя нет!       — Вот оно! — крикнула я. — Холодея, она хромает! Так же, как и я, — последнюю фразу я добавила как-то не очень уверенно.       — А ведь точно! — Холодея выглядела довольной, но тут она резко остановилась. — Ринко, почему мы ищем этот храм?       Я удивилась её вопросу. Как почему?       — Ты же сама предложила его искать, забыла, что ли?       — Ах да, верно…— мне не понравилось, как ответила Холодея. Она выглядела даже при свете луны очень бледной.       — Холодея, сколько тебе лет? — неожиданно для себя и для неё спросила я.       Она остановилась, даже замерла. Так, словно в ней что-то отключили.       Я тоже остановилась. Холодея не двигалась. Вообще. Я к ней подошла, дотронулась до неё, и она зашевелилась.       Мне стало как-то жутко. Моя Холодея была другой. Это была какая-то другая Холодея.       — Холодея, ты сейчас замерла так, словно робот, и тебя отключили, — не знаю, зачем я это произнесла, но мне не хотелось молчать.       — Ринко, я тоже заметила, что замерла, но я тогда ничего не могла сказать, — Холодея выглядела подавленно.       — Эй, Холодея, ты помнишь что-то из нашей жизни? — мне больше не хотелось идти в храм, мне больше не хотелось ничего взрывать. — Холодея, а почему у нас есть гранаты? Откуда они? И почему у тебя нет родителей? А у меня правда есть брат? — я остановилась и присела на корточки.       Всё казалось искусственным.       Мы с ней остановились. Сели у дерева, и я достала два банана. Протянула Холодее — она взяла и тупо уставилась на банан.       — Это что? — и Холодея замерла, больше она не шевелилась. Просто держала банан в руке, глаза её перестали моргать.       Чёрт.       Снова провал.       Как меня всё достало.       — Эй, Шу! Давай уже, отключай меня, — я выдернула чеку из гранаты и открыла глаза.       Яркий бело-синий свет заставил зажмуриться.       Шу вытаскивал из меня провода, отключал их из моих локтей и колен.       — Ринко, что ты хочешь? Мы уже с тобой столько раз пытались найти кости. Ты думаешь, Холодея вспомнит? — Шу смотрел на меня скептически.       Я на это ничего не стала отвечать.       Просто молча слезла с кресла и вышла в холодный бронированный коридор.       Спустившись ещё ниже, я прошла через одну узкую дверь и оказалась в свободной комнате. Села на стул, открыла тетрадь и стала читать:       «Ринко, обещай, что найдёшь мои кости. Ты мне обещаешь? Конечно, только у тебя получится выжить: ни я, ни Ибото, ни Меркури — никто из нас не смог, только ты.       Ринко, мы все давно поняли, что у тебя есть иммунитет. Да ты и сама это видела.       Шу говорил, что сможет нас воссоздать, если наши кости пролежат несколько лет после химической атаки.       Я не хочу умирать — никто не хочет.       Были ещё другие, на кого не подействовал химикат, но из нас четверых — это была только ты.       Ибото и Меркури сразу умерли. Ты про это узнаешь ещё не скоро. Ты же сейчас в другом месте. А мы здесь все умираем. На моих глазах Ибото и Меркури растворились. Просто так, словно они какая-то пена. Но я не умерла, я не растворилась. Я ещё живу.       На вышке передавали, что те, кто остался в живых, смогут быть воспроизведены, нужно только найти глубокое холодное место — и там будут наши кости, которые станут материалом, чтобы оживить нас.       Ринко, найди мои кости.»       Я отложила тетрадь.       Потёрла глаза, тупо уставилась в стену.       Да, где, твою мать, твои кости, Холодея?       Где, чёрт возьми?       Я уже целых пять лет ищу, воспроизвожу твою память — а толку? Ты постоянно замираешь, и всё!       Как мне найти эти твои кости?       Ты постоянно говоришь про какой-то храм, но там его никогда не было. Где же мне его найти?       Я всё там исходила!       Нигде! Нет нигде ни намёка на какие-либо кости.       Вообще ничего.       Ночью я вышла из своей комнаты и пошла в кабинет 0-9.       Там были провода, там был бело-синий свет, и там я решила без Шу залезть в воспоминания Холодеи.       Шу       У меня когда-то был старший брат Шу, он был невысокий, немного толстый и невероятно обаятельный. Он женился на женщине, которая его была старше на десять лет. Но эта женщина болела. И вскоре умерла. Но брат не успел этого застать, так как химическая атака его забрала одним из первых. А уже затем его жена Ринко тоже умерла, но только от своей болезни.       А этот Шу, который теперь со мной пытается найти всех тех умерших, кости которых спрятаны во всех тёмных уголках земли — этот Шу не мой брат. Это просто другой парень, который имел такое же имя, как у моего брата. И больше ничего не напоминало в нём моего брата.       Этот Шу мне не нравился. Но он занимался тем же, чем и мой брат. Он тоже был учёным.       Он тоже был умным.       Только вот основная работа по вылазкам была на мне.       Как Шу говорил, что без него человечество вымрет, а я не так важна.       В какой-то степени я была с ним согласна. Но это не отменяло того, что этот Шу мне не нравился.       Поэтому я решила, что сегодня Шу мне не нужен.       Я не стала ему рассказывать.       Когда Холодея взяла банан, то я увидела в её глазах печаль. Раньше, перед тем как отключится, Холодея просто закрывала глаза. Но в этот раз её глаза не закрылись — и в них стояла печаль.       Значит, я не буду ничего делать с самого начала, а просто вернусь в этот момент.       Подключив к себе провода, я начала прогружаться в память Холодеи.       Она так и сидела у дерева, держа в руках банан. Луна светила, и я увидела на щеках Холодеи дорожки от слёз.       Подойдя, я присела рядом с ней и провела рукой по её мокрой щеке.       Как же я хотела, чтобы Холодея была со мной, а не только я — в её почти что уже стёршихся воспоминаниях.       — Эй, Холодея, очнись, давай же, — я тихо звала, мягко проводя пальцем по её лицу.       Но Холодея никак не реагировала. Холодная, бездвижная.       Сев рядом с ней, я заговорила:       — Холодея, помнишь, когда нам было по десять лет, мы с тобой и Ибото и Меркури полезли в старый заброшенный сарай? И там я как раз упала и сломала себе лодыжку? — я посмотрела на Холодею, но она всё так же не реагировала. — И вот я тогда почувствовала, что моё тело — это не моё тело. Словно мне его одолжили. Словно оно само по себе. Потому что сначала я хотела испугаться, а затем заплакать, а затем испытать боль. Но, ты знаешь, Холодея, ничего из этого со мной не случилось. Я ничего из этого не испытала. Я просто смотрела на свою распухающую ногу и понимала, что внутри этой ноги есть кость, которая поломалась.       Ты тогда больше меня испугалась. Меркури стояла и смотрела так, словно она не понимает, как это вообще может быть — что-то сломанным. А Ибото ревела так, будто это у неё лодыжка была сломана.       В больнице мне заменили кость. Вырезанную лодыжку мне отдали в качестве трофея. Я всегда думала: почему у нас не оставляют части тела, чтобы они срослись, почему нам заменяют их другими костями — других людей? Я по-прежнему ношу эту кость. Свою кость. Я по-прежнему хромаю. Хотя никогда не испытывала боль. Просто нога сама хромает. Без моего ведома. Странно это, не находишь, Холодея? — я заговорилась, погрузившись в свои воспоминания, и даже поначалу не сразу поняла, что сидящая рядом со мной Холодея, зашевелилась.       — А что ты хотела, Ринко? Чем тебе не нравится моя кость? — сказав это, Холодея закрыла глаза и перестала шевелиться.       Я замерла.       Боже.       Есимоно Дортито.       Моё имя — Есимоно Дортито.       В этом храме хранятся кости Холодеи.       И ведь так и есть, ведь я забыла своё имя. После химической атаки, я помнила только имя Ринко — жены моего брата, которая ухаживала за мной. А потом она умерла.       И я забыла своё имя.       А всё ведь было так просто.       Моя лодыжка…       Нужно вытащить её.       Мою подругу Холодею нужно вытащить из меня.

***

      Лгибдо смотрел на меня с ненавистью.       Я смотрел на него с грустью.       — И что ты доволен? — со злостью выплюнул он.       — Нет, но разве это имеет какое-то значение? — мой рог окончательно отвалился.       Чёрный плащ стал переползать ко мне.       — Я не хотел так! — вдруг крикнул Лгибдо, протягивая ко мне свои человеческие руки.       Он был уже высоким, со светлой кожей, с чёрными глазами. Он был — человек.       Чёрный плащ очутился полностью на мне. И уже мгновение — и я сижу в комнате, где госпожа Веер сидит за столом, держит в руках красивую белую фарфоровую чашку с жёлтыми лепестками.       — О-о-о, Рид, здравствуй, — она протягивает ко мне свою длинную молодую руку и приглашает присесть к ней за стол.       Я сажусь.       — Выполнил свой договор? — она смотрит на меня внимательно, и в глазах её огоньки.       — Ага, — говорю и киваю одновременно.       — Он понял? — спрашивает она у меня.       — Боюсь, что нет, — чай в чашке оказался очень вкусным.       — Тц, — цокает госпожа Веер. — Так и знала: он совершенно глуп. Каким был, таким и остался.       Я смотрю на госпожу Веер, но не разделяю её мнения о Лгибдо.       — Спасибо за чай, госпожа Веер.       — Уже уходишь? — удивилась она.       Я не отвечаю ей ничего и просто исчезаю.