Серия 11. Погадал так погадал

             Я не принимаю. Я ничего не принимаю. Я хожу по этому миру, я хожу по тому миру, я хожу по всякому миру и ничего не принимаю.       Другой мир — чужой. Мой мир — чужой.       Я не выдерживаю себя. Я никак не могу подружить себя с собой. Есть я и есть ещё я.       И есть ещё множество меня.       И мы все находимся во мне, и нет нам никакого мира.       Растворись, аннигилируйся, соединись — что бы ты ни сделал с собой, ничего не работает. Я как не мог себя принять, так и не могу.       Мне так сложно выстоять. Мне так сложно опираться на себя. Мне невероятно трудно себя поддерживать.       Все те, кого я встретил на своём пути, — все эти люди словно сотканы из какой-то уверенной брони, какой-то невидимой моему взору прочной сети, которая держит, которая собирает, которая не даёт провалиться в свою бездну слабости, беспомощности, ужаса своего существования.       Мне пришлось выбирать столько себе жизней, чтобы хотя бы на одно мгновение почувствовать, что внутри меня есть что-то твёрдое, что-то неизменное, что-то, что держит меня.       Матери, которые били, которые ненавидели меня, которые убивали, сдирали слабые остатки ростков моего такого неясного нутра, которые топтали, вырывали, сжигали, выжигали, закапывали, унижали, выбивали, прятали, мучали, пытали, заставляли чувствовать себя никем, ничем, быть плохим, совершать то, за что потом мне приходилось ещё многое множество жизней переваривать, пытаться осознать, пытаться понять, пытаться простить себя, пытаться не стыдиться себя, пытаться не винить себя, пытаться понять себя.       Мать — та фигура, которая взращивала во мне зачатки силы. Та, которая била наотмашь тяжёлым утюгом по хрупкой челюсти, чтобы я наконец-то увидел, что внутри меня есть что-то.       Что оно не вовне.       Что есть внутри меня что-то.       Мать — то, что почитается, то, что восхваляется, то, к чему многие стремятся.       Мать — то, что должно помогать.       И оно помогает.       Просто помощь — это не то, что считается таковым, это не то, что написано, это не то, что рассказано.       У всех она своя.       Стать себе матерью — кто может сказать, что стал для себя матерью?       Есть тут такие?       Поднимите руки.       Я дам вам ничего.       Смогу ли я открыть снова глаза?       Вода вокруг меня такая холодная, такая чёрная.       Сколько уже прошло времени? Госпожа Веер как-то спустилась ко мне.       — Ри, ты уже вспомнил? — госпожа Веер была просто голосом, который раздавался повсюду.       — Ага, — мой голос забулькал, так как я был в воде и совершенно не хотел из неё выходить.       — А чего тогда ты тут? Не хочешь уйти? — госпожа Веер была бесстрастной, но, видимо, я ей нравился всё же.       — У меня чувства появились, госпожа Веер. Пока не могу — слишком сложно, — продолжал я булькать.       — Выходи, Ри, тебе тут делать больше нечего.       Больше голос госпожи Веер не звучал.       Я лежал и думал о том, почему я решил стать скогу? Почему я решил это?       Я не могу себе помочь, так с чего я взял, что могу кому-то другому помочь?       Лгибдо — один из многих, таких же, как и я.       Пора уже и мне возвращаться.       Попробую ещё раз стать человеком, попробую ещё раз всё забыть и вспомнить.       Хочу наконец-то собрать себя. Стать собой, опереться на себя.       Хочу не только верить, что я опора себе, — хочу быть этой опорой.       Хочу стать для себя своим богом.       Эх…       Только подумав об этом и вот я уже сижу в светлой комнате за столом, напротив меня старая госпожа Веер с её неизменным вкусным чаем.       — Может быть, ты хочешь поговорить, Аму? — госпожа Веер протянула свою длинную молодую руку и погладила мой свет.       Так приятно.       — Госпожа Веер, ведь ты же всего лишь у меня в голове? Верно? — прикосновение, которое было таким реальным, всё же было нереальным.       Она только улыбается, и вот уже и старческие губы, и молодые руки, и кисти, что держали фарфоровую чашку, исчезают.       Я слышу звук тикающих часов: тик-так, тик-так.

***

      — И-и-и-и, сейчас я досчитаю до трёх, и ты проснёшься, — проговорил негромко женский голос.       Я открываю глаза. Голова немного гудит, и я никак не могу понять, где я и что происходит.       — Белт, Белт, — рядом со мной сидит мой брат Гастон и теребит меня за руку, но мои мысли всё никак не приходят в стройный ряд — они, словно тараканы при включённом свете, разбежались кто куда.       — Где я? Где госпожа Веер и Лгибдо? — тихо проговариваю я, и тут мой взгляд начинает улавливать местный антураж.       Какой-то небольшой шатёр, где стоит стол, на котором стоит хрустальный шар, за столом сидит женщина с неизвестным возрастом, с тюрбаном и очками, которые говорят всему миру, что хозяйка их слепа как крот.       Я сижу на какой-то деревянной скамейке, а рядом со мной — мой младший брат, который ёрзает и тыкает в меня пальцем.       — Молодой человек, с вас сто тринадцать сумм, будьте так любезны, оплатите, — сказала эта женщина в чёрном тюрбане с ярко-красным вставленным камнем посередине.       — В смысле? — я всё никак не могу понять, что происходит.       — В прямом, вы хотели погадать, посмотреть на своё прошлое, что теперь вас не устраивает? Платить не собираетесь? — последние слова её уже звучали как-то угрожающе.       — Белт, нас мама будет искать, давай уже заплати и пошли, — маленький Гастон приблизил свой рот к моему уху и зашептал, с опаской посматривая на эту женщину с очками и тюрбаном.       Я начинаю рыться в кармане и вытаскиваю деньги, отсчитываю ровно сто тринадцать сумм и медленно кладу их на стол.       — Что это было? — уже у порога я оглядываюсь, смотрю на женщину и задаю свой вопрос.       — У себя спроси, — бросает она, даже не смотря в мою сторону.       — Белт, ты чего такой пришибленный? — Гастон внимательно смотрит на меня, крепко держа мою руку, — Ты что там увидел, что такой бледный? Там было что-то плохое? — Гастон с любопытством заглядывает в мои глаза.       «Гастон, где мы?» — хочу спросить у него, но молчу, так как понимаю, что мой вопрос прозвучит странно.       И что это было? Что я видел?       — Гастон, а сколько я был в отключке?       — Да где-то минут пять, может, десять. Недолго, — отвечает он мне.       «М-да, пять-десять минут… Этот же надо! А для меня словно прошли тысячелетия. Что же это было такое?»       Мы проходим с ним памятник Гагарину и идём дальше по Чиланза́ру. Уже было где-то около девяти вечера.       Вот уже и 103-я школа, и мы поворачиваем налево и бежим домой.       Поднявшись на третий этаж, засунув ключ в дверной замок, я тихо отворяю старую дверь, обитую чёрным дерматином.       Тишина.       Привычный запах — значит, мама пекла пироги с вишней и маком. Разувшись, я тащу Гастона в ванную и там, закрыв дверь на замок, раздеваюсь, следом за мной раздевается Гастон.       Включив воду, я залезаю в ванную.       Гастон — следом за мной.       Набрав воду, я облокачиваюсь о борт ванной и прикрываю глаза, начиная вспоминать всё то, что произошло за сегодня (?).       Гастон рядом плещется, играет с резиновым дракончиком Катей и ярко-красной уточкой Степашей.       Утром, когда мама собиралась в школу, она сказала, чтобы я забрал Гастона после обеда с музыкальной школы и что мы можем с ним пойти в цирк, который приехал на днях.       Такое событие, которое мы с Гастоном ждали уже как целый год.       Так хотелось посмотреть на акробатов и тигра со слоном.       В обед я помчался в музыкалку, схватил Гастона, забрал у него из рук его здоровенный футляр для виолончели, и мы с ним помчались в парк, где как раз был проезжий цирк.       Насмотревшись на клоунов, акробатов и тигров, мы с Гастоном пошли покупать мороженое в креманке.       Мы оба с ним любили шоколадное.       Когда, съев всё, я купил нам ещё лимонад, мой взгляд упал на странный чёрно-фиолетовый шатёр.       Рядом с ним не было никаких людей, и казалось, словно его никто не замечает.       Хотя он был достаточно большим. Взяв за руку Гастона, я стал подходить к шатру.       Приоткрыв занавеску, мы с братом занырнули внутрь.       — Мне тут не нравится, — тихо ныл Гастон, таща меня за руку к выходу.       — Тшш! — зашипел я на него, Гастон только недовольно посмотрел на меня, но перестал теребить руку.       — Молодые люди! — из ниоткуда появилась высокая женщина в чёрной накидке. — Ах, ты… Да-да, ты, мальчик, подойти ко мне, — обращаясь ко мне, женщина поманила меня своим пальцем.       Гастон замер и вцепился в мою руку.       — Пошли отсюда, — чуть ли не плача проговорил он, но я уже не обращал внимания на него, а словно заворожённый, шёл на зов этой женщины.       — Ты хочешь погадать? На любовь? — на слове «любовь» она хитро прищурила глаз и подмигнула мне. — Или же ты хочешь знать своё будущее, мальчик? — она села за стол, убрала белую ткань с шара и стала проводить по нему какие-то странные движения. — Ах, нет же, мальчик, ты пришёл за другим… Интересно-интересно. Ну что ж, садись, у тебя будет долгая дорога.       Она сняла свои очки, и я вздрогнул: на меня смотрели два совершенно красных глаза.              — Эй, Белт, что ты там видел? — Гастон перестал играться и уставился на меня.       — Ты во мне дыру проделаешь, Гастон, не смотри так пристально, — отмахнулся я от него, но прекрасно знал, что он так просто не отстанет.       Мы с Гастоном были настоящими братьями: смуглые, с чёрными волосами, с чёрными глазами.       Только у меня уже начала появляться щетина, и голос стал ломаться, а вот Гастон был ещё секилявкой, который постоянно бегал за мной.       Впрочем, мне это нравилось.       Я любил своего младшего брата.       — Ну-у-у, расскажи, Белт, я не буду ничего говорить маме, расскажи, — ныл он так протяжно, что у меня в ушах заложило.       — А я тебе расскажу, а ты мне не поверишь — только время потрачу, — я стал натираться мочалкой, смывая всю липкость и пот сегодняшнего бесконечного дня.       — Я поверю, обещаю, — Гастон смотрел мне в глаза, так доверчиво, по-детски, что мне захотелось рассмеяться. — Ты чего смеёшься? — Гастон не понял моего смеха, но тоже уже улыбался во весь рот.       — Ладно, давай тебе расскажу, только никому ничего не рассказывай — это секрет, — и я стал ему пересказывать всё то, что увидел за эти десять минут времени нахождения в шатре.              Ночью, лёжа в своей кровати, я почувствовал, как Гастон перебрался со своей кровати ко мне.       — Гастон, жарко, иди к себе, — я его пытался отпихнуть, но он лёг у моих ног и сказал:       — Я буду тут спать, не пойду к себе.       Наверное, он испугался, что я исчезну.       — Гастон, я никуда не исчезну, так что иди к себе, — я немножко его попинал для приличия, но прекрасно знал, что он никуда не уйдёт.       Из соседней комнаты раздался папин храп, но я никак не мог уснуть.       Гастон тоже ворочался у моих ног, ища удобную позу, но не находя.       — Давай ко мне, — позвал я его.       Он тут же лёг рядом и зашептал:       — Расскажи сказку про Красавицу и Чудовище.       Эта сказка была его любимой. Наша мама преподавала русский и узбекский языки и литературу; с самого детства она нам читала эту сказку — да и вообще это была её любимая сказка.       В сказке главная героиня носила имя Белль, моя мать очень сильно хотела дочь, но родился я; в итоге она недолго думая, переиначила женское имя Белль на имя Белт.       А вот Гастон получил имя в честь своего деда по отцовской линии.       Журналист Гастон Леру́ как-то в 1904 году посетил Россию, там мой прадед Ру́бин Фёдор Ильич работал в газете, где и познакомился с Гастоном Леру; позже они стали вести дружескую переписку.       Моему прадеду было сорок семь лет, когда у него родился его седьмой и последний сын, которого назвали в честь французского друга Гастона.       В 1930 году прадеду исполнилось пятьдесят шесть лет, и он помер от инсульта.       А моему деду Гастону тогда исполнилось только девять лет. В девятнадцать лет он попал на фронт, отвоевал и вернулся, потеряв правую руку, три пальца на левой руке и слух на левое ухо.       В сорок седьмом он женился, и родился мой отец спустя пять лет. Мой отец женился, когда ему исполнилось двадцать один. Его тогда отправили служить под Ташкентом, там он и встретил мою маму, а вскоре они поженились и остались жить в Ташкенте.       История имени Гастона мне больше нравилась, чем моя. Почему меня надо было называть сказочным именем, да ещё и женским?       Думая об этом, я параллельно рассказывал историю про Красавицу и Чудовище.       Гастон уже сонно сопел, и я, подперев подушку под его голову, тоже решил заснуть.       Ночью мне приснился странный сон.       Я сидел на подоконнике нашей с Гастоном комнаты и смотрел на толстую чинару, которая была выше нашего третьего этажа и доходила до окон четвёртого этажа нашей соседки, тёти Гузель.       На чинаре сидела какая-то странная расплывчатая фигура. У неё был только один поломанный рог.       У меня ёкнуло сердце: ведь это фигура так сильно походила на меня, когда я был лекарем из тех странных видений.       — Эй, Белт, тебе надо будет переехать в Москву и Гастона забрать.       — Я не хочу в Москву, мне тут хорошо, — отвечаю я и тяну руку, хотя дотронуться до его рога.       — Упадёшь, — поучительно сказал он мне и, замерев в воздухе, вперил в меня свой один-единственный глаз, который был посередине лба.       — Не спорь: когда окончишь школу, поступай в Московский университет, а когда тебе исполнится двадцать пять лет, заберёшь Гастона, — фигура приблизилась ко мне и села рядом со мной на подоконник.       Он протянул руку и стал гладить меня по голове.       — Можно потрогать твой рог? — вежливо спросил я.       Он кивнул, и я дотронулся до этой его части. Внутри меня всё завибрировало, а затем я понял, что глажу голову своего брата.       Леж́а с открытыми глазами, я смотрела в окно, где только что сидел я и тот другой я.       — Белт, я всё видел, — тихо прошептал Гастон.       — Угу, — только и сказал я.       — Он на тебя был похож, — отвечал он, довольный, что я не сказал ему, что это всё сон.       — И чем же? — я удивился: чем же тот я походил на себя такого, каким я привык себя считать?       — Он добрый, — сказав это, Гастон полез обниматься.       — У тебя все добрые, — хмурил я брови, но только для виду: мне нравилось, что Гастон меня считал добрым.       Завтра после обеда я снова помчался на место, где был шатёр, но там стояла только скамейка.